Я подглядывал за своей девушкой, когда она посвящала в это ученика
С Гонсало у нас сложилась странная дружба — из одолжений, которые никак не удавалось свести в ноль. Я был должен ему денег, довольно много, и он брал свое по-своему: почти каждую неделю заходил насчет моей девушки, и Надя, вместо того чтобы возмущаться, казалось, всё глубже в это втягивалась. Я говорил себе, что всё из-за долгов. Я лгал лишь наполовину, и мы оба это знали.
Однажды днем он позвал меня в мастерскую с той своей улыбкой человека, который уже всё решил.
— У меня есть идея, — сказал он. — Хочу втянуть в это Томаса.
Томас был его помощником. Большой парень, медленно говорил, до боли застенчивый, запинался на словах и опускал глаза, когда с ним здоровались. Ему было девятнадцать, и, по словам Гонсало, он никогда не был с женщиной.
— Только через мой труп, — ответил я. — Надя не товар.
— Никто и не говорит, что товар. Но парень ее обожает. У него глаза загораются каждый раз, когда она здесь появляется. И он никогда никого не трогал. Хочу, чтобы в первый раз у него была кто-то, кто хорошо с ним обойдется.
И, разумеется, решал это он.
— Найди себе другую.
— Это не то же самое. У Нади есть что-то. К тому же я плачу. Ты называешь сумму.
Я сказал, что поговорю с ней, скорее чтобы выиграть время, чем по какой-то другой причине. Гонсало рассмеялся.
— Я уже поговорил. Она согласна.
— Какой же ты быстрый.
— Не просто так у меня есть то, что у меня есть. Я не сплю, дорогой.
***
В тот вечер я обсудил это с Надей, уверенный, что она меня поддержит. Я ошибся.
— Он уже мне сказал, — произнесла она, не отрываясь от телефона. — Бедный Томас, мне его даже жалко.
— Мне это не нравится. Это другое.
— Другое по сравнению с Гонсало? Почему? — она отложила телефон и впилась в меня взглядом. — Тебе нравится, когда он на меня смотрит. Тебе нравится, когда меня трахают, а ты смотришь, как мне раздвигают пизду. Не надо мне сейчас морали.
— Просто парень… невинный. Он ни с кем не трахался.
— Ему девятнадцать. И он имеет право хоть раз в жизни засунуть свой хер куда-нибудь. — Она подошла ближе, понизила голос. — И не говори, что ты не представляешь эту сцену. Бедный девственный щенок сосет мне сиськи, пока ты смотришь. Тебя от одной мысли заводит, у тебя уже хер стоит.
Она положила мне руку между ног и с улыбкой убедилась, что я не могу ни в чем ей отказать. Сжала бугор через джинсы, чувствуя, как он твердеет у нее в ладони, и провела языком по мочке моего уха.
— Ублюдок, — пробормотала она, довольная. — Ты уже видишь это у себя в голове. Ты уже трахаешь это мысленно. Я трахаю его, а ты трахаешь саму сцену.
Больше я ничего не сказал. Развернулся, лицо горело, а за спиной услышал ее смех.
***
Я сдался, как всегда сдавался, но поставил условие: я должен быть там. Мы решили сделать это в подсобке у Гонсало, на старой платформе, к которой он добавил матрас и кривой прожектор, бьющий прямо в центр. Всё остальное тонуло в полумраке. Оттуда, сидя на стуле у стены, я мог видеть, оставаясь невидимым.
На следующий день Надя пришла одетой как надо. Короткая сорочка, трусики, босые ноги, распущенные волосы и мягкий макияж, который зажигал ее лицо. Она была прекрасна, и этот прямой свет на платформе делал ее почти нереальной.
Когда вошел Томас и увидел ее, у него засветились глаза. Он знал, что сейчас будет, и дрожал как мальчишка перед слишком большим подарком.
— Иди сюда, — сказала она, похлопывая по матрасу. — Поднимайся, не бойся.
Он неловко послушался. Надя обняла его, поцеловала в щеку долгим поцелуем и тихо заговорила с ним, а он отвечал односложно, косился на меня, будто боялся, что я криком выставлю его вон.
— Не смотри туда, — сказала она, повернув ему лицо пальцем. — Смотри на меня. Сейчас только я одна. Сегодня ты будешь моим мальчиком.
Она начала снимать с него одежду, пока он не остался в трусах. Провела ладонями по его груди, медленно, и шепотом спросила, что он хочет делать.
— Не знаю, — сказал он.
— Стыдно? Скажи тихонько. Хочешь, я тебе отсосу? Хочешь засунуть мне хер в рот? В пизду? Говори.
Он пробормотал что-то, чего я не расслышал, но увидел, как у него внутри трусов заметно вырос бугор, вырисовываясь так, что даже меня, в углу, это поразило. Надя улыбнулась.
— Значит, хочешь, чтобы я это сделала? Чтобы я тебя вела?
— Да, да, да.
***
Она подняла руки, позволяя ему задрать ей сорочку. Когда показались ее груди, Томас уставился на них с приоткрытым ртом, щеки у него пылали. У Нади они были упругие, соски уже твердые, торчали вверх под светом прожектора.
— Тебе нравятся мои сиськи? — спросила она, подхватывая их снизу и подставляя ему.
— Очень. Очень.
— Хочешь потрогать? Давай, трогай. Сегодня они твои.
Он едва коснулся их кончиками пальцев, будто боялся что-то сломать. Сомнений не было: это у него в первый раз. Он выглядел как ребенок с игрушкой, о которой мечтал всю жизнь. Надя взяла его руки и сама прижала их к груди, заставив его вдавить пальцы в мясо, научила его лапать ее без страха.
— Вот так, сильнее. Не сломаешь. Сожми соски. Да, вот так. Теперь пососи их.
Из темноты я не мог перестать смотреть. Меня поразило, как двигалась Надя: вся эта чувственность была отдана тому, кто едва понимал, что с ним происходит. Она ласкала его соски, щипала их нежно, и время от времени поворачивала голову туда, где сидел я, зная, что свет показывает мне ее целиком, а меня стирает. Я уже держал руку между ног, сжимая хер через штаны, чувствуя, как он пульсирует от каждого ее движения.
— Ну что ж, — сказала она игривым голосом, которого я не ожидал. — Теперь дадим малышу сосочку, а потом искупаем его.
Томас изменился от этих слов. Она устроила его у своей груди, как ребенка, и он жадно вцепился в нее — неуклюже, отчаянно, так, что ей пришлось удерживать его рукой, пока он не успокоился. Парень закрыл глаза. Всё его лицо изменилось, смягчилось до спокойствия, которого я у него раньше не видел. Он сосал жадно, тянул сосок, пачкал слюной, дышал тяжело.
Как она вообще может на это соглашаться, подумал я. И почему из-за этого у меня самого хер из штанов торчит, а я приклеен к стулу.
Я расстегнул ширинку. Достал его в руку — твердый, мокрый на кончике — и медленно дрочил, чтобы не кончить слишком быстро.
— Переходим ко второй, чтобы ты не остался голодным, — сказала Надя, меняя ему грудь.
Он вцепился во вторую сиську еще сильнее, прикусил сосок, и она выдохнула стон — где-то между удовольствием и досадой. Она ласкала ему затылок, пока он продолжал сосать, и другой рукой спустилась по его животу до резинки трусов.
***
— Ну вот, мой малыш уже попил молочка, — сказала она через некоторое время, осторожно отстраняя его, с блестящим от слюны соском. — Теперь переоденем.
Она села на пол и положила голову Томаса себе на колени. Спустила с него трусы, и вдруг на виду оказался толстый, длинный, уже проснувшийся хер, направленный к потолку. Я увидел, как у Нади изменилось лицо. Она посмотрела на него с удивлением, потом перевела взгляд на мой угол с выражением изумления, не нуждавшимся в словах. Хер у парня был почти вдвое больше моего, толстый как кукла, с набухшими венами и тяжелыми яйцами под ним.
Природа странная, подумал я. Что не дала с одной стороны, дала с другой.
— Я такого не ожидала, — сказала она почти сама себе, обхватывая его рукой и убеждаясь, что пальцы даже не смыкаются вокруг него. — Ты только посмотри, какой размер. Ты зверь, Томас.
Она начала медленно его дрочить, поднимая и опуская кулак, наблюдая, как головка темнеет до фиолетового. Другой рукой сжала ему яйца, взвешивая их, и впервые услышала его стон.
Она уложила его на матрас и, не сдерживаясь, начала целовать. Спустилась по груди, по животу, пока не добралась до этого огромного хера. Взяла его обеими руками, провела языком от яиц до головки — медленным лизком, оставившим блестящий след слюны под светом. Потом взяла его в рот. Сначала только головку, сильно сосая, со впалыми щеками. Потом стала опускаться всё ниже и ниже, помогая себе рукой там, где он не входил, пока я не услышал, как она стонет вокруг его плоти. Она захлебывалась, вытаскивала весь обслюнявленный хер наружу, сплевывала на него и снова заглатывала до самого горла.
Я видел, как она отдавалась с жадностью, мало похожей на услугу, которую якобы оказывала мне. Этот рот, эти блестящие глаза, то, как она отсасывала ему, поглядывая на меня искоса, — в этом не было ничего от человека, исполняющего обязанность. Она по одному сосала ему яйца, проводила ими по губам и снова возвращалась к херу с новым голодом. Я дрочил в кресле, загипнотизированный, с приспущенными до середины бедер штанами.
Парень, никогда не ощущавший ничего подобного, продержался еще всего несколько секунд. Он весь задрожал, у него напряглись ноги, и он вылил ей в рот всё одним рывком. Надя не успела проглотить всё: часть хлынула через губы, часть упала ей на сиськи, а еще одна струя забрызгала шею и подбородок белым и густым под прожектором. Томас испугался, почти стыдясь, попытался отстраниться. Надя схватила его за руку и обняла, всё еще с полным ртом, проглатывая понемногу.
— Спокойно, спокойно, мой маленький, — сказала она, снова прижимая его к своей груди и размазывая его собственную сперму ему по лицу. — Похоже, ты настоящий мужик. Всё разом выстрелило. Такое с каждым бывает.
Когда он попытался вытереть то, что осталось на нем, она остановила его руку.
— Не надо. Я хочу попробовать еще.
Она пальцем собрала то, что стекало между грудями, поднесла к губам, попробовала на вкус и, глядя в мою сторону, сказала:
— Восхитительно. Густо. Намного вкуснее твоего.
Она сказала это мне. Я понял. И понял также, с мешаниной злости и возбуждения, от которой у меня пересохло в горле, что этой ночью мне будет трудно уснуть.
***
Она прижала его к себе, оставив сосать ее грудь, пока сама медленно, без спешки, ласкала ему хер, не давая ему опасть, пока снова не почувствовала, как он твердеет у нее между пальцев. У меня самого стоял как камень, ногти впивались в бедра, хер всё еще был снаружи, капая предсеменем.
— Смотри, как быстро он снова встает, — прошептала она удивленно. — Ты машина, любимый. Хочешь продолжать?
— Да, да, да.
— Хочешь познакомиться с маминым местечком? Я же видела твой. Так ведь и заводят друзей, правда?
Он закивал, жадный, пока она снимала с себя последнюю вещь. Она раздвинула ноги перед ним, показывая выбритую пизду, мокро блестевшую, с припухшими раздвинутыми губами. Когда Томас увидел ее лоно, он застыл, с лицом человека, который обнаружил нечто, о чем и не подозревал. Он лишь слегка коснулся ее подушечкой указательного пальца, проводя по щели сверху вниз. Потом сунул палец внутрь, неловко, и я заметил, как Надя по-настоящему вздрогнула, не притворяясь, откинув голову назад.
— Ай, вот так, ай… — задыхаясь, простонала она. — Двигай им. Вынимай и засовывай. Да, вот так, любимый.
Она взяла его руку и показала ритм, направляя его палец, потом два, внутрь себя. Пизда текла, раздавался влажный звук каждый раз, когда он входил в нее пальцами, и Надя начала стонать без всякого стеснения, с открытым ртом и полуприкрытыми глазами.
— Хватит, — резко сказала она, убирая его руку. — Хочу тебя внутри. Сейчас же. Засунь мне всё.
Она заставила его лечь на спину. Забралась сверху медленно, приставив кончик этого огромного хера к входу, и опустилась понемногу, прикусывая губу, контролируя каждый сантиметр, не позволяя ему войти целиком, сама задавая ритм. Я видел, как она гримасничает, когда половина уже была внутри, как глубоко вдыхает и опускается дальше, пока не села на него полностью, с хером, утонувшим до яиц. Она замерла на секунду, привыкая, а потом начала скакать на нем.
Сначала она двигалась медленно, наблюдая за лицом парня, чьи неловкие руки лежали у нее на талии, а рот был открыт в неверящем выражении. Потом она набрала темп. Поднималась, оставляя внутри только головку, и снова резко опускалась, так что ее ягодицы били по бедрам парня. Груди подпрыгивали, волосы липли к мокрому лбу, а рот не закрывался.
— Ай, твою мать. Какой же ты огромный. Ты меня всю заполняешь. Ты меня рвешь, Томас. Ты разрываешь мне пизду.
Из моего угла эта сцена рвала меня пополам. С одной стороны — ревность, этот зверь, который карабкался мне в горло. С другой — я не мог отвести глаз от изогнутой спины Нади, от ее бедер, поднимающихся и опускающихся, от настоящего удовольствия, написанного на ее лице каждый раз, когда он входил чуть глубже, от хера парня, целиком исчезающего внутри нее и выходящего наружу блестящим от влаги.
***
В какой-то момент парень, поддавшись чему-то сильнее стеснения, схватил ее за талию обеими руками и прижал вниз, вбив ее в свою pelvis. Надя вскрикнула — наполовину от боли, наполовину от неожиданности — и он начал двигать ею без меры, поднимая и опуская силой, словно только теперь понял, для чего предназначено его тело. Он толкал снизу бедрами, насаживая ее на весь этот хер, а она могла только позволять это, стоная всё выше и пронзительнее.
— Ай, нет, не так, медленнее, медлен… ай, твою мать, да, вот так, вот так, трахай меня так, ломай меня.
Я поднялся со стула, чтобы его остановить, но Гонсало возник из ниоткуда и положил руку мне на грудь.
— Спокойно, Дамиан. Если остановишь его, денег не будет. Смотри. Посмотри, как ей это нравится.
Я застыл. Злость и возбуждение кипели во мне вместе, и я не мог их разделить. Надя положила ладони ему на грудь и уже ничего не контролировала. Он насаживал ее снизу снова и снова, влажный звук мяса о мясо заполнял подсобку. Когда Томас кончил, он сделал это с хриплым рыком, так крепко сжимая ее талию, что на коже остались отпечатки пальцев, и вылился в нее целиком. Они оба распластались на платформе, тяжело дыша, блестя от пота под прожектором, а по бедру Нади стекала нитка спермы и соков.
Я подумал, что всё закончилось. Снова ошибся. Не успел я подойти, как увидел, что она встала на четвереньки, подняв зад к парню, предлагая себя. Хер Томаса еще был полутвердый, блестящий от того, что он оставил внутри, и через несколько секунд снова стал как камень. Он схватил ее за бедра и вошел сзади одним толчком, вогнав его до упора. На этот раз она не притворялась. Она закричала так, что эхо прокатилось по всей подсобке.
— Ай, сука ты ебаная, да, трахай меня, давай, сильнее, разорви меня.
Ее восклицания заполняли подсобку, лицо преобразилось, волосы падали на глаза, рот слюнявил матрас, а я, стоя в полумраке с хером в руке, был единственным свидетелем того, как ей это нравилось. Я видел, как у нее болтаются груди с каждым его ударом, как покраснел зад от толчков его таза, как его хер входит и выходит, блестящий, оставляя пизду моей жены раскрытой и текущей.
В этой сцене было что-то настолько непристойное, что я не решался назвать это вслух: это большое, неуклюжее тело, обхватывающее ее, эта только что открытая сила, входящая и выходящая безо всякой меры, две кожи, бьющиеся в такт. Томас казался одержимым, сам не свой, одной рукой он вцепился ей в волосы и тянул вверх, выгибая ей спину, а другой держал за бедро и пользовал как хотел. Надя позволяла ему вести себя, кусая собственную руку, чтобы не кричать громче, пока он снова не кончил, выплеснувшись внутрь с рыком, и не рухнул на нее, вымотанный, придавив ее к матрасу.
Я кончил себе в руку, уже не в силах терпеть, прикусывая губы, чтобы меня не услышали, забрызгав пальцы и штаны, пока смотрел, как она облизывает губы и улыбается мне с платформы, с лицом, всё еще прижатым к матрасу, а сперма парня стекает ей по бедрам.
***
Я взобрался на платформу, весь на взводе. Надя успокоила меня жестом, сказала, что всё в порядке, и обняла меня, всё еще запыхавшаяся, потная, с запахом секса, прилипшим к коже. Меня поразила в Томасе одна-единственная вещь: как в момент обладания ею его смиренное лицо превращалось в морду животного в течке, готового атаковать любого, кто попробует отнять у него самку.
Гонсало подошел, потирая руки.
— Дамиан, из этого надо сделать шоу. Мы озолотимся.
— Нет. Всё закончилось. Мы уходим.
Я дождался, пока Надя оденется, хотя у нее пизда всё еще текла в трусики, и вывел ее под руку. В машине я сказал, что этого уже достаточно, что пора заканчивать со всей этой историей. Она посмотрела на меня с такой спокойной холодностью, что мне стало не по себе.
— Я тебе кое-что объясню. Это ты втянул меня в это, чтобы закрыть свои долги. Ты согласился, чтобы это происходило, и тебе нравятся деньги. И не говори, что тебя не заводит смотреть на меня — я тебя знаю. Я видела пятно у тебя на штанах, придурок. Ты кончил, глядя на меня. Меня заводит, когда ты смотришь. Поэтому я потом тебя и ищу.
— Да, но…
— Ладно. Я это прекращу. Но если снова будут проблемы с деньгами, решать их будешь сам.
Я не знал, что ответить. Не знаю, обрадовало меня ее решение или напугало. Одно было верно: той ночью, в темноте нашей комнаты, мы оба не могли перестать думать о том, что увидели. И я подозревал, с странной смесью облегчения и головокружения, что рано или поздно мы вернемся в ту подсобку, к тому прямому свету, к тому стулу у стены, откуда я смотрел на то, на что не должен был смотреть, но и не хотел переставать смотреть.