Что случилось с моей адвокатессой, когда я сидел в тюрьме

Есть вещи, о которых нельзя рассказать никому. Это — одна из них. Мне понадобилось много времени, чтобы решить, писать ли это вообще, и я до сих пор не уверен, что поступил правильно, но вот она.

Всё началось зимним предрассветным часом, вскоре после часа ночи, когда я услышал их у двери. Я жил с Камилой в маленьком доме на окраине, в тихом районе, где никогда ничего не происходило. Четыре глухих удара по дереву, без предупреждения, а потом звук чего-то, что поддалось.

Камила резко проснулась рядом со мной.

— Что это было? — прошептала она.

— Оставайся в постели, — сказал я.

Я никуда не успел. Дверь вылетела ещё до того, как я смог подняться. Влетели четыре полицейских в бронежилетах, с оружием, направленным прямо на кровать, и заорали, чтобы я бросил то, что у меня в руке, и поднял руки так, чтобы они их видели. Я бросил пистолет. Меня всё равно швырнули на пол. Я слышал, как Камила кричит где-то в коридоре, пока другие в форме крушили всё вокруг.

В гараже они нашли то, за чем пришли. Чёрный рюкзак, который один мой старый знакомый, Рубен Торрес, попросил меня подержать у себя несколько дней, не сказав, что внутри. Четыре килограмма кокаина.

Меня увезли в участок ещё до рассвета. Агент Бустос, толстый тип с усами, который потел слишком сильно для такой температуры, очень ясно объяснил мне в комнате для допросов, что меня ждёт, зависит от того, насколько я решу быть сговорчивым. Его напарник, офицер Пардес, сказал ещё прямее: мне понадобится адвокат, и понадобится он мне уже сейчас.

Платить было нечем. Я уже несколько месяцев сидел без работы после того, как фирма закрылась в один день, а долги всё росли без остановки. Именно поэтому я и согласился сделать одолжение Рубену: лёгкие деньги, без вопросов. Я сказал себе, что то, что лежит в том рюкзаке, меня не касается. Ложь, которую человек рассказывает себе, чтобы не думать слишком много.

Мне назначили государственного защитника. Когда Валерия Монтес появилась в зале ожидания участка, мне понадобилась секунда, чтобы понять, что это она пришла представлять меня. Ей было, наверное, под сорок, каштановые волосы зачёсаны назад, и та манера двигаться, которая бывает у людей, точно знающих, куда они идут. На ней была белая блузка в тонкие полоски и тёмная юбка, заканчивавшаяся заметно выше колена. Она не стала извиняться за свой вид. И не было за что.

— Мартин Гарсиласо, — сказала она, читая бумаги, не глядя на меня. — Тридцать три года, без судимостей. Что вы делали с четырьмя килограммами кокаина у себя дома?

— Это было не моё.

— Это я уже знаю. Расскажите всю версию целиком.

Я рассказал всё: потерянную работу, долги, звонок Рубена, договорённость. Она слушала, не перебивая. Когда я закончил, положила ручку на стол и впервые посмотрела мне прямо в глаза.

— Полиция следила за вашим другом, а не за вами, — сказала она. — Вы оказались на пути в неправильный момент. Если мы хотим что-то с этим сделать, вам нужно сотрудничать: имя, адрес, всё, что вы знаете о Торресе.

— И что вы дадите мне взамен?

— Соглашение с прокурором, которое может закончиться домашним арестом. Это не гарантия, но лучшее, что есть.

Я отдал ей всё, что у меня было. Через три дня меня перевели в исправительный центр.

Тюрьма представляла собой серое трёхэтажное здание на окраине, с коридорами, пахнущими сыростью и чем-то, что я предпочитал не определять. Меня определили в камеру двенадцать, которую я делил с Русским и Кубинцем. Русский был высоким, лысым, с татуировками от костяшек до запястий, и говорил мало. Кубинец был ниже, но с двойной порцией мышц, и часами читал комиксы с сосредоточенностью, казавшейся здесь неуместной.

Первые дни они молча меня оценивали. Первым заговорил Русский.

— За что ты здесь?

— Друг попросил меня подержать кое-что у себя, а я не спросил, что внутри.

— А друг?

— Исчез.

Кубинец коротко хохотнул, не поднимая глаз от страницы.

— Классика, — сказал он.

Именно они ввели меня в курс дела насчёт директора, Уго Сандовала. Пятьдесят с лишним, хорошая форма для своего возраста, и репутация внутри тюрьмы, которую никто не обсуждал вслух, но все знали. Он управлял местом с логикой человека, который знает, что правила — его: у всего была цена, всё было предметом торга. Заключённые с привлекательными женскими визитами, как правило, получали некоторые необъяснимые льготы. Сами визиты, в свою очередь, обычно проходили через кабинет директора, прежде чем попадали туда, где находились заключённые.

Когда Камила попыталась увидеть меня в первые дни, ей сказали, что для новоприбывших в первую неделю свиданий не бывает. Ложь, как объяснил мне Русский. Это был способ директора отделять красивых женщин, чтобы сперва познакомиться с ними самому.

В ту ночь я не спал.

Когда Камиле наконец разрешили прийти ко мне, Кубинец сказал мне, что перед этим она была в кабинете Сандовала. Я не знаю точно, что там произошло, и она мне никогда этого не говорила. Я решил не спрашивать. Есть вопросы, ответ на которые разрушает больше, чем неведение.

***

Её увидели, когда она вошла в комнату для интимных свиданий в цветастом платье, резко контрастировавшем со всей этой серостью внутри. Когда она вошла, я почувствовал то, чего не чувствовал уже несколько недель: что по ту сторону этих стен всё ещё существует мир.

Мы обнялись, не сказав ни слова. Я держал лицо у неё на шее, пока охранник не ударил в стену, давая понять, что нам пора сесть.

— Ты в порядке? — спросила она.

— Теперь лучше, — ответил я.

Мы сели на узкую кровать в комнате, взявшись за руки. Она рассказала мне, что Валерия звонила ей, чтобы объяснить ход дела, что всё идёт хорошо, что Рубена Торреса видели у северной границы и это лишь вопрос времени. Потом она спросила, как я на самом деле, и ответом стал поцелуй.

Это не был поцелуй узнавания. Это был такой поцелуй, который накапливается неделями разлуки и, когда наконец вырывается наружу, уже не знает остановки. Я взял её за лицо, она — за шею, и на мгновение я совершенно забыл, где мы находимся.

То, что последовало, было одновременно быстрым и необходимым. Цветастое платье оказалось на стуле. Она расстегнула мне рубашку с такой неотложностью, которой я не чувствовал уже несколько недель. Я целовал её шею, плечи, край бюстгальтера. Она толкнула меня к кровати.

— Так давно, — прошептала она мне на ухо.

И была права.

Я стянул с неё платье по бёдрам, чувствуя тёплую кожу, пульс, бьющийся у неё на шее. Трусики едва липли к телу от жара и напряжения момента. Я провёл пальцами по её животу, ниже, пока сразу не нашёл её мокрой, и стон, который она издала, был таким глубоким, что я рефлекторно поднял взгляд к двери. Там никого не было. Только коридор, охранник в конце, напряжённая тишина этого места, где всё казалось запретным.

Я заставил её лечь, а сам встал на колени между её ног. Я медленно отодвинул бельё, глядя на то, как она раскрывается для меня. Её киска была мокрой до блеска под жёстким светом комнаты, и мысль о том, что я здесь, в этой сраной тюрьме, с головой между её бёдер, пронзила меня электрическим уколом. Сначала я поцеловал её сверху, медленно, чувствуя, как напрягаются её бёдра. Потом я ввёл язык, и она резко выгнула спину, вцепившись одной рукой в простыню, а другой — в мои волосы.

— Да… вот так, — прерывисто пробормотала она.

Я не давал ей поблажек. Я работал языком жёстко, сосал клитор с точностью, меняя давление, ритм, ввёл два пальца, когда почувствовал, что она уже полностью раскрыта и скользкая. Её бёдра сами начали толкаться навстречу, требуя больше. Из неё срывались короткие, глухие звуки, и мне пришлось крепче сжать её бёдра руками, чтобы удержать её неподвижно, пока она не распалась у меня на лице. Когда она кончила, это было с такой сильной судорогой, что она прошла по всему телу; глаза у неё закрылись, она прикусила губу, чтобы не закричать, но удовольствие всё равно задрожало у неё в горле и оставило на моём языке вкус её оргазма.

Она лежала, тяжело дыша, всё ещё дрожа, когда подняла ногу и снова притянула меня к себе.

— Теперь ты, — сказала она хриплым голосом.

Она приподнялась ровно настолько, чтобы оттолкнуть меня назад и поспешно стянуть с меня штаны. Она освободила меня одним движением, взяв ладонью и проводя от основания до головки с такой уверенностью, что я выдохнул сквозь зубы. Я смотрел, как она работает влажным ртом, как чуть показывается язык, чтобы лизнуть головку, прежде чем взять меня целиком в рот. Она не делала это робко; она делала это с той смесью голода и мастерства, которая окончательно сносит крышу.

Кровать скрипела при каждом движении. Охранник патрулировал коридор, и время от времени слышались шаги, звон связки ключей, сухой кашель. Сначала она сосала меня спокойно, с плотно сомкнутым вокруг меня ртом, чередуя долгие отсасывания с движениями языка по самой чувствительной части. Я держал её за волосы и пытался не кончить слишком рано. Когда она почувствовала, что я уже близок, она чуть отпустила меня и посмотрела снизу вверх, с влажными губами и блестящей челюстью.

— Не прикидывайся идиотом, — сказала она.

Она оседлала меня, приладила мой член к мокрой киске и медленно опустилась, глубоко дыша, пока не приняла меня до конца. Ощущение её жара, замыкающегося вокруг меня, заставило меня стиснуть зубы. Сначала она начала двигаться медленно, потом всё увереннее, скользя вверх и вниз, упираясь руками мне в грудь, чтобы держаться. Я видел, как под задранным платьем двигаются её груди, видел, как на шее начинает блестеть пот, и впивался пальцами ей в талию, задавая ритм.

— Ещё, — попросила она.

Я дал ей больше. Я чуть приподнял её снизу и начал трахать сильнее, вбиваясь в неё короткими, более глубокими толчками. Каждый раз, когда я входил до самого конца, она издавала другой звук — между стоном и удовольствием — и отвечала, ещё шире разводя ноги, впиваясь мне в плечи ногтями. Мы двигались быстро, с той животной отчаянностью, которая появляется, когда времени нет, а тело всё равно требует всего.

Я перевернул её на живот. Она упёрлась руками в узкую кровать, платье смялось у неё на спине, а я развёл ей ноги сзади. Вид её поднятой задницы, потёртой и раскрытой киски, залитой моей слюной и её собственной влажностью, лишил меня терпения. Я вошёл в неё снова одним движением, глубже, и звук, который она издала, принимая меня, был лишь сдавленным вздохом в подушку. Я удержал её за бёдра и начал трахать жёстко, не заботясь о скрипе кровати и о том, что в любой момент могут открыть дверь.

— Ты заставишь меня кончить ещё раз, — сказала она почти смеясь, почти плача.

— Тогда кончай.

Я развернул ладонь у неё на спине, другой рукой спустился к клитору и трогал её, продолжая вбиваться сзади. Её тело сжалось с дикой силой; бёдра задрожали, зад упёрся мне в таз, а потом она начала кончать длинной, беспорядочной волной, заставившей её стонать уже без всякого сдерживания. Она всё ещё сжималась вокруг меня, мокрая, горячая, будто не хотела отпускать меня никогда.

Я кончил немного спустя, с лбом, прижатым между её лопатками, и дыханием, разорванным в клочья. Я замер на мгновение, чувствуя, как тело во мне ещё пустеет внутри неё, пока у меня дрожали руки.

В дверь постучали.

— Время, — сказал охранник.

***

Прошло десять дней. Русский и Кубинец держали меня в курсе происходящего в тюрьме, будто это был выпуск новостей в девять. По их словам, дело продвигалось. Валерия попросила разрешение на визит ко мне прямо в камеру.

Когда я увидел, как она входит в сопровождении двух охранников, которые сразу же отошли, как только она сказала им, что они могут идти, я понял, что случилось что-то важное. На ней было винного цвета платье, доходившее ровно до колена, и под мышкой она держала папку. Кубинец, стоявший в коридоре, подмигнул мне, прежде чем его увели в общую комнату.

Мы остались одни.

— Рубена Торреса взяли, — сказала она, садясь на край кровати. — Сегодня утром, он пытался пересечь северную границу с поддельными документами. Прокурор уже получил подтверждение.

— И что это значит для меня?

— Что судья одобрит соглашение. Домашний арест, вероятно, в течение сорока восьми часов. Полностью свободным ты не выйдешь, но отсюда выйдешь.

Она взяла меня за руку, когда говорила это. Это был жест адвоката, один из тех, что нужны, чтобы смягчить новости. Но я смотрел на её руку поверх моей чуть дольше, чем следовало.

Не знаю, кто двинулся первым. Кажется, я. Я поцеловал её медленно, не слишком думая, и она не отстранилась. Это был короткий, пробный поцелуй, из тех, что не просят разрешения, но и не считают его чем-то само собой разумеющимся.

Когда мы разомкнулись, Валерия секунду смотрела на меня, не говоря ни слова. Потом положила папку на кровать и больше на неё не смотрела.

— Этого не должно было случиться, — сказала она.

— Знаю, — ответил я.

Мы замолчали. Снаружи коридор был тих. Охранники не должны были вмешаться: директор дал точные указания оставить нас одних, что было иронично, если вспомнить всё, что он знал о том, как Сандовал управляет тюрьмой. Но в тот вечер мне было не до иронии.

Валерия встала. Я подумал, что она собирается взять папку и уйти. Но вместо этого она шагнула ко мне, обеими руками схватила меня за рубашку и поцеловала гораздо увереннее, чем в первый раз.

Я подвёл её к решёткам камеры. Это было самым странным местом в мире для такого, но это было единственное, на что можно было опереться. Я целовал её шею, мочку уха. Я чувствовал, как меняется её дыхание.

Я медленно поднял платье. Она упёрлась руками в решётку, пальцы обхватывали холодный металл, и позволила мне исследовать её. Когда я коснулся её, она была горячей. Она начала двигать бёдрами в медленном ритме, закрыв глаза.

— Боже, — прошептала она.

Я продолжил. Мне не хотелось спешить. Я провёл там уже недели, считая часы, и внезапно меньше всего хотел, чтобы хоть что-то закончилось быстро.

Я опустился перед ней на колени. Медленно стянул бельё и стал ласкать её снизу, а решётки обрамляли сцену самым невероятным образом в мире. Её бёдра напряглись. Одна рука нашла мои волосы и сжала их.

Когда она дошла до предела, то стиснула зубы, чтобы не издать ни звука, с такой сдержанностью, что это показалось мне самым эротичным, что я видел в жизни.

Она наклонилась, толкнула меня к кровати и встала передо мной на колени. Расстегнула мне штаны точными, вовсе не неловкими движениями. Взяла меня обеими руками и смотрела на меня, пока делала это, с тем адвокатским взглядом, который всё рассчитывает и ничего не упускает.

— До чего нелепая ситуация, — сказала она, а потом взяла меня в рот, не переставая смотреть на меня.

Я не согласился, что она нелепая.

Она не торопилась. Чередовала давление губ и длинное движение языка. Когда я почувствовал, что подхожу к грани, я остановил её.

Она встала. Повернулась и упёрлась руками в кровать, подняв платье на талию. Она посмотрела на меня через плечо.

— Если собираешься что-то делать, делай.

Я на секунду задержался, чтобы осмыслить сцену: Валерия Монтес, государственный защитник с более чем пятнадцатилетним стажем, упёрлась в кровать моей камеры, ожидая. Это было не совсем то, что я представлял себе, когда мне назначили адвоката по назначению.

Я устроился у неё сзади и вошёл медленно. Она выдохнула со звуком, который был не совсем вздохом. Я начал двигаться. Её пальцы впились в грубую простыню.

Я набирал скорость. Она приподняла бёдра, чтобы подстроиться, и это маленькое движение изменило угол всего, и я услышал, как она очень тихо сказала что-то, чего не смог разобрать, но это не звучало как жалоба. Я взял её за талию. Кровать была узкой и устойчивой, а единственный звук, который мы издавали, был постоянным, но сдержанным, как всё в этом месте.

Я поцеловал её спину, между лопатками. Она положила щёку на предплечье и смотрела на серую цементную стену широко открытыми глазами.

— Не останавливайся, — сказала она.

Я не остановился. Я сосредоточился на жаре, на давлении, на звуке её дыхания, которое с каждым разом всё больше сбивалось. Когда она дошла до предела, всё её тело на секунду напряглось, и она выпустила длинный вздох, приглушив его о руку.

Чуть позже кончил и я, с лбом, прижатым к её спине, и закрытыми глазами.

Мы на мгновение замерли. Потом Валерия поднялась, поправила одежду, подняла с пола папку, которая упала, и посмотрела на меня с выражением, в котором не было раскаяния, но и простым его тоже нельзя было назвать.

— Сорок восемь часов, — сказала она.

— Сорок восемь часов, — повторил я.

Она позвала к двери. Пришли охранники. Я провожал её взглядом, пока она удалялась по коридору. Заключённые по ту сторону решёток молча смотрели, как она проходит мимо.

***

Сорок восемь часов прошли точно. Я подписал бумаги о временном освобождении в четверг вечером, с Камилой, ждущей меня у входа в тюрьму, и Валерией, которая по телефону координировала последние детали с судом откуда-то, чего я не мог видеть. Мне надели браслет на правую лодыжку и сказали, что я должен отмечаться каждые две недели.

Снаружи солнце было такой яркости, что после столь долгого времени в этих коридорах было больно смотреть. Камила молча взяла меня под руку, и я позволил ей увести меня.

Я больше никогда не видел Валерию в таком контексте. Я заходил к ней в офис ещё дважды по поводу закрытия дела, всегда в присутствии её помощницы, всегда в сугубо профессиональной обстановке. Мы обменивались необходимыми словами и прощались рукопожатием. Никто из нас не упомянул о том, что произошло в той камере.

Некоторые вещи не нуждаются в словах, чтобы продолжать существовать.