Что я сделала, чтобы выжить пять лет за решёткой

Пять лет. Именно такой срок мне влепили, когда я пересекла границу с чемоданом, который даже не был моим. Его дал мне Эстебан, мой начальник и мой любовник, с улыбкой из тех, в которые я тогда ещё верила. «Отвезёшь его контакту в Боливии, я оплачу поездку и дам сверху», — сказал он мне. На досмотре меня задержали, а через несколько часов пришло распоряжение судьи вскрыть чемодан силой. Внутри оказалось почти полтора миллиона долларов.

Меня использовали как мула, чтобы вывезти из страны грязные деньги. Эстебан раскололся весь, когда его прижали, но его адвокат позаботился о том, чтобы меня не вычистили полностью. Так я и оказалась там, Карла, запертая в женской тюрьме Лас-Акасиас, в блоке для экономических преступлений.

Адвокат твердил мне одно и то же на каждом свидании: вести себя тихо, записаться в какой-нибудь кружок, и что при хорошем поведении через два-три года я могу выйти раньше. Я кивала. Но правда в том, что внутри есть другая экономика, другая валюта, и никто не объясняет тебе её в первый день.

***

В блоке было не так уж плохо, если умеешь вертеться. Нужно было заводить подруг, раздавать услуги, возвращать любезности. И среди надзирательниц и отряда быстрого реагирования, который вваливался, когда начинался кипиш, всегда находился кто-то в форме, кому хотелось. Если кто-то из них клал на тебя глаз, всё менялось: час в комнате охраны можно было обменять на сигареты, на сладости, на то, чтобы жизнь внутри была хоть немного менее серой.

На меня положил глаз Дамиан, один из омоновцев. Высокий, смуглый, с трёхдневной щетиной, которая царапала как наждак. Эти типы скучали не меньше нас, слонялись по двору, как псы в поисках следа. Я закатывала серую форму до локтей, чтобы был виден тату на бедре — змея, поднимающаяся витками вверх, — и отлично знала, какие взгляды он на меня ловит.

Однажды ноябрьским вечером солнце било по растрескавшемуся бетону двора, как раскалённый прут. Я стояла, прислонившись к стене, курила сигарету, которую отжала у толстой Сусаны, у той всегда было с запасом. Дамиан возник из ниоткуда, в жилете, подчёркивающем грудь, с тем самым выражением хозяина этого места на лице.

— Пойдём, — тихо сказал он, хватая меня за руку так, чтобы никто не увидел. — Сегодня твоя очередь.

Это не был вопрос. Я уже знала, что будет дальше, и не стану врать: тело у меня опережало голову. В этой дыре немного настоящего желания было роскошью.

***

Он отвёл меня в старую комнату охраны, ещё доремонтную, спрятанную за блоком. Сломанный стол, койка, вентилятор, который ни черта не охлаждал. Он запер дверь и повернулся ко мне так, как смотрят на то, что собираются съесть.

— Раздевайся, — сказал он, расстёгивая молнию на штанах.

Я подчинилась. Не сделай я этого — прощай сигареты, прощай сладости и прощай тот единственный час в неделю, когда я чувствовала себя чем-то большим, чем номером. Я сняла майку, потом штаны и осталась в красных трусиках, которые мне оставила Нелида, когда её выпустили.

У него уже всё было наружу, твёрдое, и он смотрел на меня с этой полусмешкой.

— Посмотри, как ты меня заводишь, — пробормотал он.

Я опустилась на колени на грязный пол, потому что знала ритуал наизусть. Взяла его в рот сначала медленно, ощущая вес, жар, солоноватый вкус. Он схватил меня за волосы, не грубо, скорее задавая ритм, и хрипло бросал сквозь зубы слова. Я закрыла глаза и отдалась этому, облизывая, всасывая, постепенно теряя счёт каморке и запаху сырости. Я провела языком по головке, по стволу, пока не сделала его мокрым от слюны и моего горячего дыхания. Когда ему захотелось больше, он чуть сильнее надавил мне на голову, и я послушно раскрыла рот шире, глотая удушье и жадность так, будто в мире не существовало ничего, кроме этого твёрдого члена, бьющего мне по языку.

— Вот так, сука, — прорычал он. — Не сбавляй.

У него весь живот напрягся, когда я взяла чуть больше, чем удобно входило, и я заметила, как у него меняется дыхание, как чуть дрожат пальцы у меня на затылке. Ему нравилось видеть, как я управляюсь с ним, с впалыми щеками и уставшей челюстью, как шлюха, которая точно знает, что делает. Я облизывала основание, обсасывала головку, сплёвывала чуть-чуть, чтобы снова отполировать его языком, и он начал выдавать те низкие ругательства, от которых меня заводило сильнее любой ласки.

Он рывком поднял меня и швырнул на койку.

— Раздвинься, — сказал он и наклонился между моих ног.

Его пальцы отодвинули мои трусики в сторону, и он раздвинул меня двумя фалангами, надавливая, исследуя, промокая от моего жара. Борода царапала внутреннюю сторону бёдер, когда он уткнулся лицом между моих ног и начал медленно, жадно вылизывать мой клитор. Он лизал меня сверху вниз, раздвигая мне губы языком, настойчиво долбясь именно туда, где я уже разваливалась на части. Он схватил меня за бёдра, чтобы я не двигалась, но я всё равно выгибалась, подаваясь ему в рот, ища больше трения, больше давления, больше языка.

— Вот так, — сказал он прямо в меня, не переставая лизать. — Давай, промочи меня всю.

Когда он ввёл пальцы и согнул кисть, добираясь до той самой точки, я перестала делать вид, что держусь. Он входил глубоко, терпеливо нащупывая нерв грязной, упрямой точностью, и меня начало трясти всю, ноги раздвинуты до предела, трусики спущены до колена. Я кончила мощно, горячим спазмом, который поднялся по животу и оставил мне тяжёлые груди, дрожащее тело и голову, бьющуюся о жёсткий мат койки. Я прикусила руку, чтобы не заорать на весь блок, но всё равно вырвался сорванный стон, такой, который не проглотишь.

— Вот теперь да, — сказал он, смеясь, вытираясь рукавом.

Он навалился сверху и вошёл сразу. Я зацепила его ногами за талию и впилась ногтями ему в спину, пока койка скрипела от каждого толчка. Я чувствовала, как он раздвигает меня изнутри, как его член мгновенно заполняет меня, твёрдый и горячий, входя до самого конца сухими рывками, сталкивавшими наши тела с жестокой силой. Каждый его толчок чуть сильнее сбивал мне дыхание, а он шептал мне в ухо, полное слюны, что мне нравится, что мне чертовски нравится, когда он меня так трахает, что я благодарная шлюха. И, по правде говоря, да — мне нравилось; мне нравилась тонкая боль трения, тяжесть его торса, давящего на меня, звук наших тел, бьющихся друг о друга, и уверенность, что в этот момент я не жертва, а женщина, сорванная с цепи под похотливым самцом.

Он перевернул меня, не вынимая, и уложил лицом вниз на койку. Схватил меня за бёдра, чуть приподнял зад и снова вошёл сзади, ещё глубже. Я упёрлась ладонями в матрас и почувствовала запах пота, старой ткани и спермы, как будто всё это не было толком смыто ниоткуда. С каждым его толчком он попадал точно в то место внутри, и моё тело становилось всё мягче и горячее, словно вот-вот развалится окончательно. Он схватил меня за грудь поверх хлопкового лифчика и сильно сжал, дёрнув за сосок так, что я тихо вскрикнула. Потом он засунул мне в рот два пальца, и я стала их сосать, не думая, уже зная, что будет дальше, зная, что он тоже вот-вот кончит.

— Давай, Карла, — сказал он, задыхаясь. — Хочу кончить в тебя.

Я ответила движением бёдер, подаваясь ещё, сильнее сжимая его, чувствуя, как его таз начинает двигаться всё более неловко, всё более отчаянно. Конец подхватил его дрожью в горле и звериным рыком. Он застыл внутри меня на секунду, а потом начал изливаться толчками, горячо, густо, заполняя меня изнутри, пока я продолжала двигаться, доя его до последней капли. Он крепко сжал мне талию, входя как можно глубже, а когда закончил, просто лежал на моей спине, тяжело дыша, мокрый от пота, будто на него разом свалился весь мир.

Потом он дал мне, как всегда, сигарету, и я вернулась в камеру с ватными ногами и странным спокойствием — таким, какое остаётся после грозы, когда та наконец разразилась.

***

Рита ждала меня. Она была моей соседкой по камере — смуглая, с большой грудью, попавшая сюда из-за карточной аферы, и у неё был острый нюх на сплетни и на свежий секс.

— Тебя знатно оттрахали, да? — сказала она, не поднимая глаз от наполовину скрученной сигареты.

В ту ночь, после обычного ужина, мы забрались на нижнюю койку. У Риты были руки, которые умели, и рот ещё лучше. В камерах не было камер, только далёкий шум надзирательниц и гул спящего блока. Мы искали друг друга медленно, изучая углы наизусть, заглушая стоны в подушку, чтобы не привлечь внимания. С ней всё было иначе, чем с Дамианом: никакого приказа и никакого обмена, только две женщины, которые поддерживали друг друга в заключении единственным оставшимся способом. Рита расстегнула мне майку, терпеливо вылизала соски и заставила меня раздвинуть ноги, пока её язык не нашёл горячий центр моей киски, уже чувствительной после всего, что оставил во мне Дамиан. Она ела меня медленно, вращая языком, раздвигая пальцами, а я тянула её за волосы, вдыхая её кожу, дешёвое мыло, солоноватый вкус наших двух тел, смешивавшихся на этой узкой койке.

— Вот так, не останавливайся, — прошептала я с сорванным голосом.

Она смеялась мне в губы и продолжала, вводя два пальца, пока облизывала меня, снова подводя к краю, пока тело само не начало дёргаться в конвульсиях. Потом мы перевернулись, лапали друг другу груди, тёрлись задницами, теснились среди жёстких простыней и живого тепла. Рита устроилась на мне сверху и медленно меня насадила, двигая бёдрами в грязном ритме, от которого скрипела металлическая рама. Я вонзила пальцы ей в спину и укусила за плечо, чтобы не стонать слишком громко, чувствуя, как во мне снова нарастает это животное чувство, от которого внутри больше не думаешь ни о чём, кроме следующего раза. С ней это было чистое облегчение, чистое утешение, превращённое в плоть.

— Отдыхай, — сказала она потом, обнимая меня сзади. — Завтра будет такой же день.

И она была права. Дни в Лас-Акасиас были все одинаковыми: мастерские, контролируемые свидания, отсчёт адвоката и украденные встречи в уголках, которые я уже знала как свои пять пальцев.

***

Не всё было про Дамиана. В швейной мастерской, где нас заставляли строчить форму, чтобы убить время, заправляла Сержантша — крепкая надзирательница с короткими волосами и глазами, вонзающимися в тебя. Все знали, что ей нравится.

— Останься, мне нужно тебя осмотреть, — сказала она мне однажды вечером, когда остальные уже уходили.

Она закрыла дверь. Её «осмотр» начался с рук, продолжился шеей и закончился там, где обе мы и знали, что он закончится. Сержантша была прямолинейной, без лишних церемоний, а взамен роняла лишние сигареты и иногда давала разрешение, за которое другие убили бы. С ней это стало рутиной по вторникам, после мастерской, прямо на столе, ещё заваленном серыми лоскутами. Она заставляла меня упираться ладонями в дерево, задирала юбку до талии и проводила пальцами по заднице и между ног, бесцеремонно шаря там, пробуя мою влажность, будто проверяла товар. Потом она разворачивала меня, двумя пальцами раскрывала мне рот и приказывала сосать её грудь поверх формы, сжимая мой затылок с такой силой, что не оставляла места для возражений. Если у неё было хорошее настроение, она позволяла мне опуститься на пол, и я вылизывала ей киску между рулонами ткани; если она была суха на терпение, она показывала это пощёчиной и коротким приказом: «Смотри и учись». Тогда я стояла перед ней, с раздвинутыми ногами, и смотрела, как она медленно трогает себя, заставляя меня думать, что власть тоже может пахнуть потом, чёрной кожей и пальцами, от которых несёт табаком.

Иногда я думаю о том, насколько нормальным становится всё, когда ты внутри. Снаружи всё это показалось бы мне чем-то из другого мира. Внутри это было просто способом продолжать дышать, чувствовать, что тело всё ещё моё, хотя его и заперли.

***

Месяцы шли, потому что время — единственное, что внутри никогда не подводит: оно идёт, к лучшему или к худшему. Однажды адвокат пришёл с другой улыбкой.

— Через три месяца, до праздников, выйдешь условно-досрочно, если продолжишь в том же духе, — сказал он мне.

Я кивнула без особого волнения. Пять лет закаляют кожу и ещё кое-что глубже. Свобода уже не казалась мне мечтой, скорее ещё одной сменой камеры, побольше, с небом наверху вместо потолка.

Однажды вечером на свидание пришла моя сестра, с лицом усталости, которое тянулось за ней с тех пор, как меня взяли. Мы поговорили о привычной ерунде — как мама, что племянник уже ходит — а потом она понизила голос и выложила то, что держала при себе.

— Карла… этот ублюдок, твой бывший начальник. Его перевели в тюрьму Крус-дель-Сур. Говорят, ему очень хреново, что он сильно заболел, что его повезут в тюремную больницу. Он просто тень.

Я долго молчала, глядя на исцарапанное стекло, которое нас разделяло. Я ждала, что что-то почувствую: радость, новую злость, желание отпраздновать. Не почувствовала ничего из этого. И жалости тоже не было. Только холодное спокойствие, как когда тушишь сигарету о стену и не остаётся даже дыма.

— Мусор — в ведро, — сказала я наконец, не повышая голоса. — Пусть сам разбирается.

Сестра посмотрела на меня пристально, будто ждала, что я взорвусь или заплачу. Но больше сказать было нечего. Я повесила трубку, поднялась и вернулась в блок той же медленной походкой, как всегда.

***

В ту ночь, на верхней койке, Рита спросила, что случилось. Я рассказала самое главное: тот, кто отправил меня за решётку, был в куда худшем состоянии, чем я, и судьба умеет брать своё.

— Поганая карма, — сказала она с сухим смешком. — А ты?

— Я скоро выйду. И когда выйду, буду жить. Не оглядываясь назад.

Она поцеловала меня в затылок и медленно провела рукой по моему телу, уже не с жадностью, а скорее напоминая мне, что я всё ещё жива, что я всё ещё чувствую, что среди всей этой грязи я по-прежнему целая.

— Тогда наслаждайся тем, что осталось, — прошептала она. — Снаружи тебя ждёт новая жизнь. А это место останется со своими призраками.

Я закрыла глаза и отдалась её пальцам, думая о том, как странно всё оборачивается. Мужик, который отправил меня в жопу, утонул глубже, чем я. А я собиралась выйти и идти дальше, с телом, изношенным столькими ночами, но целой, и это было единственное, что имело значение.

***

Я вышла во вторник декабря, с пластиковым пакетом и одеждой, в которой пришла, уже ставшей мне велика. У ворот тюрьмы солнце било так же, как в тот ноябрьский вечер, как раскалённый прут, но теперь оно не прижимало меня к какой-либо стене.

Я не жалею о том, что сделала, чтобы выжить. Каждый переносит заключение как может, а я выдержала так: меняя желание на воздух, жар — на немного украденного достоинства. Это моя исповедь, рассказанная без прикрас. Мусор, в конце концов, идёт в ведро. А я, вопреки всему, вышла и пошла вперёд.