Иностранная студентка, которая научила меня не бояться

Рядом с бабушкой Бруно помешивал лапшу, медленно поджаривая ее на подушке из масла и чеснока. Он аккуратно высыпал ее в кипящую кастрюлю, но аккуратность шла у него от привычки, а не от внимания: на самом деле он был совсем не здесь. Пока он возился с едой, ему приходилось делиться между рагу и супом, и, пока бабушка выжимала большие желтые лимоны, он что-то сделал не так. Морковь соскользнула с доски, или сковорода начала шипеть так, будто все пригорало.

— Ты не здесь, внучек, — сказала дона Ремедиос своему внуку. — Приди в себя, пожалуйста, девочки скоро придут из университета, а у нас должен быть готов обед. Первая неделя, нам нужно произвести хорошее впечатление.

Но ничто не могло отвлечь его сильнее этих слов. Вдруг у него в голове смешались все впечатления последних дней.

***

Сначала он вспомнил девушку, входившую в гостевой дом. Ее звали Камила, или, по крайней мере, так она представилась. Прямые волосы, черные, как блестящее оперение занатля. Кожа бледная, но свежая и светящаяся. Лицо заканчивалось тонким подбородком, контрастировавшим с двумя мясистыми щеками и ямочками, появлявшимися, когда она улыбалась. Рот, ярко-красный от холода, с припухшей нижней губой. Вздернутый нос, маленькие уши. Два раскосых, но широко раскрытых глаза — глубоких и сияющих.

У Бруно было правило не смотреть на тела женщин, тем более на тела постоялиц, которые на время селились в доме его бабушки. Это не всегда было легко, потому что обычно приезжали высокие женщины из Восточной Европы, блондинки с резкими чертами, словно желавшие, чтобы их тела хоть раз коснулось тропическое солнце. Бруно испытывал к ним смесь страха и благоговения, поэтому старался быть более-менее отсутствующим, когда они появлялись. Когда ему приходилось подавать им еду или собирать ежемесячную плату, он пытался смотреть им в глаза, но в итоге смотрел в пол.

С Камилой с самого начала все было иначе. Она пришла в тяжелом красном пальто, с тусклыми золотыми пуговицами, и Бруно показалось, что через дверь его дома вошла половина всей страны. Пальто было пугающим, а цвет — агрессивным для глаз, и это по какой-то причине усиливало зарождающуюся в мальчике влюбленность: то самое чувство, от которого он ощущал себя немного неловким и немного грустным. К тому же в такой одежде было невозможно понять, как устроено тело Ками́лы, а это позволяло ему смотреть на нее довольно часто, не чувствуя вины.

В понедельник, когда дона Ремедиос встретила ее, в гостиной подали кофе и печенье. Девушка обвела взглядом комнату. Увидев дощатый пол и тяжелую деревянную мебель, она подумала, что попала внутрь огромного имбирного печенья. Ей понравились картины с озерами и кувшинками, зеленый каменный столик, уютный скрип старых кресел. Очень по-бабушкиному, подумала она. Она улыбалась с некоторой снисходительностью, и Бруно решил, что понимает ее.

Втроем они начали разговаривать почти по обязанности. Сам не понимая как, Бруно заговорил с Камилой свободнее: его страсть к этой далекой стране — к ее письменности, истории, экономике, революциям — развязала ему язык. Девушка слушала его с нежностью, хотя и с веселым удивлением. Ее испанский был далек от совершенства, но его хватало, чтобы понять: Бруно — домашний парень, добрый и безобидный. Она почти чувствовала, как его интеллектуальный интерес смешивается с притяжением, которое он не умел скрывать. Вдруг она поймала себя на том, что подпирает щеку рукой, поднимает брови, изображает внимание, которого не испытывает, и посылает ему глазами маленькие сигналы.

Во вторник вечером Камила как раз разбирала немногочисленные вещи, которые привезла с собой. Чтобы ей было удобно, на ней были только пижамные штаны и дешевая серая блузка, довольно облегающая. Привести комнату в свой вкус, похоже, стоило ей не пота, а лишь приоткрыло поры и покрасило кожу на щеках и плечах. Если кто и потел в этом доме, то скорее сама комната.

Когда Бруно постучал к ней, чтобы позвать на ужин, она открыла на рефлексе. Он знал ее только по формальности первой встречи, и столкнуться вдруг с телом, которого он не ожидал, сломало все его защитные барьеры. Штаны были скромными, как может быть скромной пижама, — хотя Бруно тут же представил ее завернутой в одеяло на кровати, — но облегающая блузка открывала две огромные груди, тяжелые, натянутые под тканью так, будто хотели ее разорвать. Возможно, подумал он непроизвольно, это были самые большие груди, какие он когда-либо видел. Красноватый оттенок ее плеч заставил его задуматься, не покраснели ли и соски. Разные оттенки серой ткани не позволяли этого понять, но на секунду, прямо перед тем, как он взял себя в руки, ему показалось, что он различает форму этих двух твердых сосков, толстых, как большие пальцы, проступающих под блузкой из-за холода. У него пересохло во рту. Член зашевелился в штанах, и он ничего не мог с этим поделать; пришлось сжать бедра, чтобы это не было заметно.

Камиле было приятно, что она выбила парня из равновесия, но она этого не показала. Сделала вид, будто ничего не заметила, и попросила его на минутку войти. Села за письменный стол, достала блокнот с расписаниями и адресами и попросила помочь разобраться, каким транспортом ехать туда или сюда. Так прошло десять минут. Бруно совершенно забыл про ужин и начал задавать ей вопросы о ее языке и родине, изо всех сил стараясь смотреть ей в глаза. Было видно, что он так же смущен, как и заворожен. Она отвечала ему с некоторой усталостью, но в то же время откидывала плечи и голову назад, кокетничая, прогибала спину, чтобы блузка еще сильнее натягивалась на груди, подстрекая его смотреть на маленькое декольте, где угадывалось начало этих двух бледных грудей, прижатых одна к другой.

— Могу я попросить тебя о чем-то, о чем тебе, наверное, уже говорили тысячу раз? — наконец сказал Бруно.

— Только не говори, что о поцелуе, — поддразнила она.

Румянец залил все его тело, и несколько секунд он не мог говорить. Наконец он выдавил то, что задумал:

— Нет, нет. Конечно, нет. Напиши мне что-нибудь на своем языке.

Камила взяла со стола ручку и взяла его левое запястье.

— Это мое настоящее имя, — тихо сказала она, выводя знаки, которые пересекли его запястье и забрались на тыльную сторону его ладони.

Потому что, разумеется, Камила — не настоящее имя девушки, а то, которое она выбрала, когда начала изучать испанский. Ее семья не имела никакой связи с этой частью мира, но она влюбилась в руины Паленке, увидев их в энциклопедии с красно-золотой обложкой.

— Мы туда поедем, — заявила однажды девочка на протяжном и очень носовом языке.

— Девочка с ума сошла, — сказал ее отец матери, не обращая на нее внимания.

Но она не сошла с ума. Просто эта идея засела у нее в голове намертво. Родители неодобрительно отнеслись к ее урокам испанского, но все равно оплатили их; неодобрительно отнеслись к тому, что она поступила на исторический факультет, но все равно разрешили; пришли в ужас, когда она сказала, что уедет по обмену на другой конец океана.

— Разве вы не помните? Я же вам говорила, что уеду, — сказала она им, улыбаясь.

Так что родители снова ее не одобрили. Но все равно поехали провожать ее в аэропорт, улыбаясь. Мать плакала, а отец поцеловал ее в лоб.

Мне кажется, если бы ее в детстве отвезли к тем руинам, Камилу никогда бы не одержала навязчивая идея пересечь весь мир. Потому что с самого раннего возраста ее выделяли три вещи: бледность, блестящая чернота глаз и деликатная потребность всегда бросать вызов власти. Во время перелета она замечала, как мужчины не сводят глаз с ее красных губ. Она смотрела на них в ответ — иногда с яростью, иногда с насмешкой, иногда пустыми глазами, будто думала о чем-то большем, чем они. Мужчины чувствовали, что она читает им душу, и отводили взгляд; тогда она улыбалась про себя.

В тот день, когда она написала свое настоящее имя на запястье Бруно, он посмотрел ей в глаза и почувствовал именно это: пустоту. Тогда Камила подмигнула ему, и они оба спустились ужинать.

В среду приехало еще больше студентов на семестр, который вот-вот должен был начаться, но Бруно даже не остался встречать их кофе и печеньем. Он заперся в своей комнате с выключенным светом и рукой на глазах, беззвучно повторяя настоящее имя Ками́лы. В ту ночь он тоже засунул руку в штаны, прижимая твердый член к животу, представляя две груди, натянутые под серой блузкой. Он быстро кончил, с закрытым ртом, чтобы его не услышали, и все равно голод не отпустил его.

***

В четверг, пока Бруно готовил рядом с бабушкой, из комнаты девушки раздался пронзительный, яростный крик. Парень посмотрел на до́ну Ремедиос с глазами, полными тревоги.

— Сходи посмотри, что с девочкой, — сказала бабушка. — Постучишь и спросишь, все ли в порядке. Если все в порядке, я хочу видеть тебя здесь через тридцать секунд.

Едва услышав это, Бруно сорвался с места, поднялся по лестнице, перевел дух и почувствовал, как от нервов дрожит грудь. Он закрыл глаза, чтобы успокоиться, и постучал в дверь костяшками, четыре мягких удара.

— Камила, это Бруно. У тебя все в порядке?

— Не в порядке, — сказала она.

— Что случилось? — настаивал он, замечая, что его голос звучит встревоженнее, чем ему хотелось бы.

— Холодно! — крикнула Камила по ту сторону двери.

Он услышал, как она ищет слова поточнее, запинаясь. Потом она открыла дверь и втащила его внутрь.

На Камиле было только полотенце, завязанное поверх груди. Поскольку она была худой, было заметно, насколько выступают ее груди по тому, как полотенце свободно падало, качаясь вокруг тела, словно призрак. Нижний край был так высоко, что едва прикрывал начало бедер, и Бруно на секунду показалось, что в промежутке между ногами он различил темную тень густых лобковых волос.

Бруно потребовалось огромное самообладание, чтобы не разинуть рот. В порыве здравомыслия он решил, что должен посмотреть только секунду, что должен увидеть ее совсем мельком, чтобы никогда не забыть. В этот миг он изо всех сил старался запомнить ее обнаженные плечи — открытые и почти острые; бледную, перламутровую кожу, как лист бумаги на солнце; черные раскосые, но большие глаза; тонкие бедра, угадывавшиеся под полотенцем; и эти скрытые груди, которые, однако, по тому объему, с каким они тянули ткань вперед, и по тому, как полотенце сдавалось под этой мягкой плотью, были без малейшего сомнения самыми большими грудями, какие он видел в жизни.

— Вода в твоей ванной вышла холодной? Должно быть, проблема с бойлером... Эм... Не ветреный день, так что, наверное, закончился газ. Что делать? Можно заказать баллон, но если ты спешишь, я, пожалуй, лучше нагрею воды, чтобы ты помылась из тазика.

В этот момент Бруно сглотнул. Пока он говорил сбивчиво, он изо всех сил старался не думать о теле Ками́лы, но на последней фразе не смог удержаться и представил ее скульптурой Афродиты, нагибающейся, чтобы зачерпнуть воды из тазика, и дающей ей стечь по обнаженной спине. В голове у него возникла ее круглая приподнятая задница и щель между бедрами, раскрывающаяся, пока вода струится туда. Только тогда он покраснел окончательно и почувствовал, как член начинает бесконтрольно наливаться внутри штанов.

Пока он говорил эти полминуты, Камила продолжала думать о своей ванной. Она пыталась мысленно следовать за решениями, которые он предлагал ей по-испански. Теперь она наконец поняла, что происходит. Она не очень понимала, почему идея с тазиком ее заводит — на самом деле она даже не была уверена, что знает, что такое тазик, — но было ясно, что Бруно думает о ней. О ее полотенце. О том, что было под полотенцем.

— Бруно, Бруно, — произнесла она, спотыкаясь о слоги. — Я уже знаю, что у тебя. Все в порядке. Тебе не нужно все время нервничать со мной. Я всего лишь человек.

Говоря это, она крепко взяла его за руку — скорее как политик, чем как подруга. Потом отпустила и положила свою руку на край, стягивавший полотенце.

— Думаю, если ты меня увидишь, ты поймешь, что бояться нечего.

Тогда она сбросила полотенце. Ткань упала на пол с мягким звуком, похожим на сдачу, и вся она вдруг оказалась голой в шаге от него. Бруно инстинктивно отвел взгляд, но она твердо взяла его за подбородок. Пока он все еще крепко зажмуривался, Камила продолжила говорить:

— Не знаю, может, это культурная разница, — солгала она. — Я думаю, тела — это просто тела. В этом нет ничего сексуального. Смотри на это как на что-то обучающее, парень. Ты уже не ребенок и не можешь провести всю жизнь, боясь женщин.

Бруно был застенчивым человеком, но прежде всего он был человеком разумным. А то, что говорила Камила, казалось ему разумным. Было правдой, что его страх перед женщинами, которые его привлекали, был ненормальным. Разумно было бы бороться с ним, разве нет? И вот перед ним была девушка достаточно благородная и открытая, чтобы помочь ему.

Он открыл глаза. Ему хватило всего нескольких секунд, чтобы посмотреть, но и этого было достаточно. Талия Ками́лы была маленькой и стройной; ее бедра, напротив, были сильными, двумя бледными колоннами, сходившимися в центре. Возможно, и ягодицы тоже. Но эта грудь. Две огромные, приподнятые, круглые и бледные груди, такие большие, что немного отвисали под собственным весом, но держались твердо, два шарика белой плоти, пересеченные едва заметными синими венками под кожей. Покрасневшие от холода там, где груди начинали сливаться с грудиной. И в центре каждой — огромный сосок, поднятый, как горка, размером и толщиной с подушечку большого пальца, насыщенного, гипнотического коричневого цвета, сморщенный, затвердевший, направленный прямо ему в лицо. Ареола вокруг была широкой, с маленькими бугорками, вставшими от холода. Бруно подумал, что если бы вытянул язык, то смог бы их достать. Он опустил взгляд еще на сантиметр и увидел плоский живот, маленький пупок и ниже — густой треугольник черных волос, таких же черных, как волосы на голове, скрывавших ее пол, но не до конца: внизу угадывался мягкий бугор лобка и между сжатыми бедрами — розовая линия закрытых губ.

Бруно уже понимал, что промежность начинает ему мешать. Теперь у него была явная, совершенно не скрываемая эрекция. Член у него настолько затвердел, что толкал штаны вверх, образуя очевидную палатку, и даже была видна набухшая головка, проступавшая под тканью. Камила опустила глаза, увидела это и рассмеялась, игриво. Она поспешно подняла полотенце с пола и сказала:

— Ну и извращенец же ты оказался! Что скажет твоя бабушка?

Бруно сделал печальное лицо и попытался уйти. Камиле стало неловко, она окликнула его и даже вынуждена была взять его за руку, чтобы он не вышел.

— Я шучу. Это не против тебя, — призналась она нежным взглядом.

Потом она приблизилась, оказавшись совсем близко к его лицу. Полотенце она прижимала к телу лишь слегка, и обнаженная грудь выскальзывала по бокам. Она прижала к его рубашке оба твердых соска. Бруно почувствовал их — горячие и твердые, впивающиеся ему в грудь сквозь ткань. Она провела рукой по его затылку, чуть потянула его за волосы, а другой рукой медленно опустилась к палатке на штанах. Она сжала его член поверх ткани, всего один раз, крепко, словно взвешивая его. Бруно сорвался на короткий вздох, который не сумел сдержать.

— Смотри, какой он у тебя твердый, парень, — прошептала она ему на ухо, тихо смеясь. — Совсем из-за меня.

Потом она высунула язык и медленно лизнула его — от подбородка до губ, один раз, хорошо влажным кончиком, оставив теплый след слюны, который дошел до уголка рта. Перед тем как отстраниться, она слегка прикусила ему нижнюю губу зубами и отпустила, потянув. Она отпустила и его член, сделала шаг назад, улыбнулась и отпустила его. Он ушел совершенно сбитый с толку, с пульсирующим в штанах членом и чужой каплей слюны, все еще блестевшей у него во рту.

Камила помылась из тазика и заодно узнала, что это такое. Разумеется, она ничего не рассказала до́не Ремедиос о разврате ее внука. В ту ночь, запершись в комнате и все еще повторяя настоящее имя девушки, Бруно мастурбировал так, будто хотел опустошить себя от всей недели.

Он лег на спину на покрывало, спустил штаны до колен и на мгновение уставился на свой член — торчащий, распухший, направленный в потолок, с толстой веной, пульсирующей вдоль ствола, и головкой, уже мокрой от прозрачной струйки, блестевшей на ней. Он плюнул на руку, обхватил член пальцами и начал двигать ею медленно, вверх-вниз, сильно сжимая каждый раз, когда доходил до венчика. Он закрыл глаза.

Он снова увидел ее — стоящей перед ним, обнаженной. Увидел, как тяжелые груди свисают, как коричневые соски направлены на него, и представил, как сосет их по очереди, засовывая сосок целиком в рот, слегка прикусывая. Он представил, как Камила выгибает спину и шепчет ему своим носовым языком вещи, которых он не понимает, но от которых его пальцы сжимаются сильнее вокруг члена. Он ускорил ритм. Провел большим пальцем по головке, собрал каплю предэякулята и размазал ее по всей головке, продолжая дрочить крепко сжатой рукой, с влажным звуком, наполнявшим темную комнату.

Потом он представил ее на коленях перед ним. Представил бледные руки Ками́лы, расстегивающие ему штаны, достающие член и взвешивающие его так же, как она взвешивала его несколько часов назад через одежду, но теперь кожа к коже. Он видел, как ее красные губы раскрываются и опускаются, представлял тепло этого рта, обволакивающее головку, язык, обходящий венчик, и ему даже казалось, что он чувствует легкое сжатие зубов при скольжении. Он представил, как Камила сосет его медленно, глядя на него снизу этими черными пустыми глазами, с ниткой слюны, стекающей из уголка рта и падающей между грудями. Он представил, как кончает ей в рот, а она глотает сперму, не переставая смотреть на него. Рука у него задвигалась быстрее. С него сорвался стон, который он заглушил, вцепившись зубами в свободную руку.

Потом он представил ее вниз лицом, на четвереньках, на той самой кровати, где лежал сам. Увидел ее бледную поднятую задницу, раздвинутые бедра и между ягодицами — розовую щель влагалища, мокрую, с черными волосками, прилипшими от влаги. Он представил, как входит в нее одним мощным толчком, до самого конца, и чувствует, как влагалище Ками́лы сжимается вокруг его члена. Он представил, как трахает ее так, удерживая за тонкую талию, наблюдая, как огромные груди свисают под ней и покачиваются с каждым ударом. Он представил, как шлепает ее по бледной заднице, пока та не покраснеет, тянет ее за черные волосы, слышит, как она кричит на своем странном языке. Он представил, как Камила тянется рукой к клитору и трется о него, пока он ее проникает, а потом сжимает собственный клитор пальцами вокруг члена, загоняя его внутрь, пока она тоже не кончает с пронзительным, яростным криком, как тем утром, когда возмущалась из-за холодной воды.

Бруно больше не мог. Он дрочил двумя руками — одной по стволу, другой сжимая яйца, — и почувствовал, как оргазм поднимается из глубины живота. У него напряглись бедра, выгнулась спина, и он взорвался. Первая струя спермы вылетела с такой силой, что долетела ему до подбородка — теплая и густая. Вторая упала ему на грудь. Третья, четвертая, пятая начали скапливаться у него на животе белой липкой лужицей, пока он продолжал сжимать и отпускать член, выдавливая из него последнюю каплю. Все его тело дрожало. Он остался тяжело дышать, с открытым ртом, с рукой, все еще обхватывавшей член, который теперь медленно пульсировал, и с грудью, забрызганной его собственной спермой.

Он вытерся простыней. Еще раз, шепотом, повторил настоящее имя Ками́лы. Член, наполовину мягкий, наполовину твердый, никак не хотел опускаться. Он все еще думал об этом коричневом соске и этих красных губах, когда понял, что у него снова встает. Он опять сплюнул на руку и начал заново, на этот раз медленнее, решив растянуть удовольствие. Он кончил второй раз, прежде чем заснуть, с рукой все еще на члене и с привкусом слюны Ками́лы во рту.