Лето, когда моя тётя перестала быть просто моей тётей

Я познакомился с ней, когда мне было двенадцать, а ей вот-вот должно было исполниться двадцать два. Эдуардо, младший брат моей матери, привёл её в дом одним воскресным днём, всё ещё нервничая, и представил как свою девушку. У Каролины тогда были более короткие волосы, мягкий голос и такой смех, что я до конца застолья так и просидел молча.

Они поженились через год, и со временем появились трое детей, годовщины, рождественские ужины у меня дома и воскресные паэльи у них. Я часто оставался у них ночевать. Я был старшим племянником, тем, кто предлагал приглядеть за кузенами, когда родители уходили, тем, кто спал на диване, когда начиналась гроза. Каролина относилась ко мне наполовину как к сыну, наполовину как к другу. А я видел, как годы проходят по ней, не забирая красоту, а лишь осаждая её глубже.

Когда мне исполнилось тридцать, наши отношения изменились. Я уже не был племянником, которому всё объясняют; я был взрослым мужчиной, с которым можно было сесть выпить кофе и поговорить о том, что болит. Я начал рассказывать ей о своих проблемах с женщинами. Просил совета насчёт ревности, насчёт молчания, которое ничем не заполнишь. Она слушала меня без осуждения, с тем терпением, которое дают только годы, и иногда говорила мне такие вещи, на которые моя родная мать никогда бы не решилась.

Примерно тогда Эдуардо и Каролина переехали в шале на окраине, с бассейном, грилем и садом из апельсиновых деревьев, который пах летом круглый год. Дом стал местом семейных встреч по выходным в июле и августе. Мы приезжали, нагруженные холодильниками, моя мать — со своими салатами, мои братья — с пивом, кузены — с беспроводными колонками.

После обеда у мужчин была привычка: мы шли пешком до бара на перекрёстке выпить кофе и сыграть несколько партий в домино. Этот ритуал длился два-три часа — как раз столько, чтобы женщины оставались одни в саду. Каролина пользовалась этими вечерами, чтобы загорать голой на травяной площадке рядом со своими золовками. Все мы это знали, но вслух не говорили. Эдуардо был ревнивым, и моя тётя всегда избегала раздеваться, когда он был рядом.

В субботу в конце июля я притворился, что у меня болит голова, чтобы не идти в бар. На самом деле уже несколько недель я не спал из-за ссор дома, и мне не хотелось шума в заведении. Братья ушли без возражений. Моя мать устроила сиесту в гостевой комнате. Мои кузины забрались в комнату Каролины смотреть сериал. А я остался на надувном матрасе, покачиваясь в воде с закрытыми глазами.

— Племянник, тебе не помешает, если я искупаюсь голой? — услышал я голос Каролины рядом с собой.

Я открыл глаза. Она сидела на краю бассейна, лифчик бикини всё ещё был завязан, а полотенце лежало у неё на плечах. Она смотрела на меня без улыбки, ожидая честного ответа.

— Нисколько, тётя — сказал я, стараясь, чтобы не было слышно, как у меня сбилось дыхание. — Я, когда хожу на пляж и там никого нет, тоже купаюсь так.

— Правильно делаешь. Это самое кайфовое в мире. Но попросу одну вещь: не говори об этом своему дяде. Ты же знаешь, какой он.

— Это будет нашим секретом, — ответил я.

— Спасибо, племянник.

Мне пришлось отвернуться в сторону и лечь боком на матрасе. Мысль увидеть её голой мгновенно сделала мой член твёрдым как камень, и я не хотел, чтобы в плавках заметилась палатка. Я погрузился немного глубже в воду, пытаясь взять себя в руки, пока прохладная вода облизывала мне яйца и не могла сбить эрекцию ни на миллиметр.

***

Когда она сняла бикини, я не отвёл взгляд. Каролина была блондинкой с вьющимися волосами, высокой, как подиумная модель — она всегда говорила, что её рост метр восемьдесят два, — с упругими сиськами, увенчанными большими розовыми сосками, которые тут же затвердели от воздуха, и задницей, будто высеченной кем-то, кто очень серьёзно относился к своему делу. Я увидел и её киску — почти полностью выбритую, с тонкой светлой полоской над лобком и аккуратными губками, от вида которых я сглотнул слюну. Она вошла в воду спиной ко мне, без позы, без кокетства, и от этого всё становилось ещё сильнее, ещё тревожнее.

Она проплыла два длины молча. Я смотрел, как она плывёт, и мысленно твердил себе, что это всего лишь картинка. Что у всех мужчин когда-нибудь бывали такие мысли о близком человеке. Что думать — не значит делать. Но член под плавками бился в такт каждому её гребку, и я уже представлял, как вгоняю его в неё прямо там, в воде, прижимая к бортику, пока трахаю её сзади.

— О чём думаешь? — спросила она, проплывая мимо матраса.

— Ни о чём, — солгал я.

— Ты какой-то далеко.

— Я здесь, тётя.

Она улыбнулась, не глядя на меня, и поплыла дальше.

То лето закончилось, как и многие другие: загар сходил, рутина возвращалась, семья растворялась в своих раздельных жизнях. Но что-то во мне осталось незавершённым. Каждый раз, когда я видел её на ужине, на дне рождения, на свадьбе, моя голова возвращалась в сад из апельсиновых деревьев и к телу Каролины, беззвучно разрезавшему воду. А в ту же ночь, вернувшись в свою квартиру, мне приходилось дрочить, думая о ней, с точным образом её мокрых сисек и задницы, выходящей из воды, пока я не кончал себе на живот.

***

Через несколько месяцев я начал встречаться с Лусией, девушкой с работы. Сначала всё шло хорошо. Но через полтора года всё пошло наперекосяк. Ссоры по пустякам, долгие молчания, ощущение, будто каждый живёт в отдельной комнате одного и того же дома. И то, что окончательно нас добило, — несоответствие в постели, которое никто из нас не умел назвать.

Мы решили взять паузу. В ночь, когда она ушла ночевать к сестре, я сел на балконе с пивом и написал Каролине в WhatsApp.

— Тётя, у тебя есть минутка? Мне нужно поговорить с кем-то, кто выслушает меня без нотаций.

Она ответила через несколько минут. Я рассказал ей всё, что мог: что у нас с Лусией всё плохо, что нам не хватает воздуха, что уже несколько недель мы спим спина к спине. Детали, которые ранили сильнее всего, я опустил.

Через два дня Каролина снова написала мне.

— Племянник, я тебя знаю. И то, что ты мне рассказываешь, не совсем сходится. Я тебя не осуждаю. Просто говорю: в твоей истории чего-то не хватает.

Я долго смотрел на сообщение. Это была правда. Не хватало той части, о которой я не решался сказать.

— Тётя, есть вещи, о которых трудно говорить, даже по чату.

— Расскажи мне, как подруге. Отсюда ничего не выйдет. Клянусь детьми.

Я глубоко вдохнул.

— Дело в сексе. Я очень долго не кончаю. Она кончает несколько раз, а я не успеваю. В конце она устаёт, мне становится паршиво, и всё превращается в драму.

Несколько секунд прошло, прежде чем она ответила. Ровно столько, чтобы я уже пожалел, что вообще открыл рот.

— Племянник, не извиняйся за это. Это прямо противоположно тому, на что мы, женщины, обычно жалуемся. Если бы твой дядя держался хотя бы вполовину столько, сколько ты говоришь, я бы не играла столько ночей в пасьянс, засовывая себе два пальца до упора, чтобы закончить дело самой.

Я улыбнулся в темноте.

— Не ожидал такого ответа, тётя.

— Это правда. Вообще, если бы ты не был моим племянником, я бы сказала, что мне пора на обмен партнёрами.

— Только если бы было влечение, конечно.

— Ох, племянник. Хочешь, я отвечу тебе как женщина, а не как тётя?

— Давай. Это останется между нами.

— Ну конечно, ты мне нравишься. Ты мне всегда нравился. Ты красивый, внимательный, и теперь ещё говоришь мне, что умеешь долго трахаться. Клянусь, у меня трусы уже промокли от одной только мысли о том, как твой член входит в меня на час без остановки. Прости, мне не следовало тебе это говорить.

— Не извиняйся. Ты мне тоже нравишься. Ты мне нравишься с того самого лета у бассейна, когда я увидел тебя голой и потом всю ночь дрочил, думая о твоих сиськах и о твоей киске.

— Боже мой, племянник. Что мы делаем?

— Не знаю.

— Если мы продолжим говорить, пообещай, что, когда увидимся на семейных встречах, ты будешь относиться ко мне как всегда. Что это будет игрой только между нами. Потом мы всё забудем.

— Обещаю.

Той ночью мы говорили до четырёх утра. Она сказала мне то, чего не говорила никому много лет. Призналась, что уже несколько месяцев Эдуардо кончал за две минуты и потом поворачивался храпеть. Что она уходила в ванную с телефоном, читала грязные рассказы и доводила себя пальцами до оргазма, кусая полотенце. Я признался ей в тех образах, которые лезли мне в голову, когда она наклонялась подать еду — в этих сиськах, проступавших под вырезом, — или когда завязывала парео на бёдрах, и у неё вырисовывалась задница. Я сказал ей, что в бассейне мне пришлось отвернуться, чтобы она не увидела мой стояк под плавками.

— У меня рука уже в пижамных штанах, племянник, — написала она мне. — Влага из киски уже течёт до бёдер.

— Я тоже держу его в руке, тётя. Сейчас каплю слюны намажу на головку, чтобы лучше скользил.

— Скажи, какой он у тебя.

— Твёрдый и мокрый. С вены́й, проступившей снизу. Головка фиолетовая.

— Чёрт. Я другой рукой щиплю себя за сосок. Они у меня каменные.

— Засунь два пальца, тётя. Представь, что это мой член.

— Они уже внутри. Меня даже слышно, племянник. Как будто вода.

— Потри клитор большим пальцем, пока двигаешь ими.

— Ай, не говори мне так, я сейчас кончу.

— Кончи.

— Подожди, я хочу, чтобы мы кончили вместе. Дрочи быстрее. Представь, что я стою на четвереньках, а ты вгоняешь мне до яиц.

— Я уже быстро дрочу. Он вот-вот взорвётся.

— Я тоже, племянник. Я кончаю, чёрт возьми, я кончаю, думая о тебе.

Мы оба дрочили в разных городах, рассказывая друг другу каждый жест в реальном времени, не решаясь на видеозвонок из страха, что кто-то увидит экран. Я кончил себе на живот мощной струёй, которая дошла до груди, пока она писала мне, что заляпала пижаму и диван и что у неё дрожат ноги.

***

В следующие недели мы продолжали играть сообщениями. Каждый вечер, когда у неё дома все ложились спать и я оставался один у себя, её имя появлялось на экране. Мы говорили о местах, где могли бы встретиться, не вызывая подозрений. Каролина жила в полутора часах езды; у меня тогда не было ни детей, ни женщины дома. Логистика была возможна, но нам не хватало алиби.

Мы нашли его случайно. Однажды вечером у неё дома, прямо перед Эдуардо, я как бы между прочим бросил:

— Дядя, у меня есть несколько рубашек, которые я почти не надевал. Если подойдут, забирай. Когда будете проезжать через город, заедете и возьмёте их.

— Отлично, племянник. В следующий раз, когда поедем за покупками, предупредим тебя.

Каролина даже не подняла взгляд от телефона. Она была актрисой лучше, чем я мог представить.

Десять дней спустя Эдуардо позвонил мне из торгового центра. Он был с Каролиной, они меняли детям гардероб. Он спросил, дома ли я, может ли тётя заехать забрать рубашки, пока он закончит платить. Я сказал, что да, пусть не волнуется.

Когда она нажала на звонок, я уже два часа ходил по гостиной кругами. Я открыл дверь, стараясь выглядеть спокойным. Каролина вошла с тканевой сумкой, положила ключи от машины на стол и медленно закрыла дверь. На ней было белое платье до колен, а волосы собраны в высокий хвост. От неё пахло чем-то цитрусовым.

— Привет, тётя, — сказал я, не очень понимая, куда смотреть.

— Привет, племянник.

Больше слов не было. Я сделал два шага, схватил её за затылок и поцеловал. Она ответила на поцелуй с такой неистовой жадностью, которой я не ожидал: засунула мне язык до самого конца, впилась в нижнюю губу, будто голодала месяцами. Пакеты упали на пол, её спина ударилась о стену коридора, и мы оба начали смеяться от нервов.

— Я уже три ночи не сплю, думая об этом, — прошептала она мне в шею.

— А я уже годы, тётя.

Она стянула с меня футболку с плеч и начала кусать ключицу. Я сунул руку ей в декольте, достал одну грудь поверх бюстгальтера и наклонился, чтобы пососать сосок. Он был твёрдый, большой, и она выгнула спину к стене, как только я его прикусил. Я медленно приподнял ей платье, пока не наткнулся на край кружевных трусиков, которые уже были влажными от одного прикосновения. Я просунул палец под ткань и начал ласкать её киску в коридоре: она была насквозь мокрой, скользила, как будто её полили маслом. Я ввёл в неё два пальца, и она согнулась надо мной, тяжело дыша мне в ухо.

— Чёрт, племянник, не останавливайся.

— Каролина, — сказал я, впервые называя её по имени без «тёти» впереди, — отведи меня в спальню, пока я не потерял голову прямо здесь.

Мы пошли в комнату, не отпуская друг друга, оставляя одежду на полу коридора: сначала мою футболку, потом её платье, затем бюстгальтер, который расстегнулся одним движением. Когда мы вошли, на ней уже остались только трусики, а я стоял в одних боксерах, и член отчётливо выпирал под тканью. Она опустилась на колени перед кроватью, медленно стянула с меня штаны, и когда член выскочил наружу, у неё сорвался тихий стон, прежде чем она подняла на меня глаза.

— Боже мой, племянник. У тебя он прекрасный.

— Он твой, тётя. Делай с ним что хочешь.

Она взяла его у основания двумя руками, на секунду посмотрела на него так, будто запоминала, и без предупреждения взяла в рот. Она опустила его сразу до горла и медленно вынула обратно, сильно посасывая, ведя языком от яиц к головке. Я смотрел на неё сверху и не мог поверить, что эта женщина, та самая, что годами называла меня «племянником» и приносила мне чизкейк на дни рождения, держит мой член во рту с полуприкрытыми глазами, словно ест десерт. Она взяла в рот и яйца тоже, по одному, не переставая двигать член рукой, а когда вернулась к головке, прикусила её и отстранилась, глядя на меня с блестящим от слюны подбородком.

— Трахни мне рот, племянник. Засунь его до конца.

Я схватил её за волосы в хвосте и начал двигать её головой в своём ритме, вбивая член ей в горло. Она подчинялась, глотала, а когда ей не хватало воздуха, ударяла открытой ладонью по моему бедру, чтобы я вынул его. Она отстранялась, дышала, сплёвывала на головку, чтобы смазать её, и снова брала в рот. Мы повторяли это несколько раз, пока я не почувствовал, что вот-вот кончу ей в рот слишком рано.

— Идём на кровать, тётя, — сказал я, когда больше не мог. — Хочу тебя трахнуть.

— На четвереньках, племянник. Как я писала тебе в WhatsApp.

Она сняла трусики и забралась на кровать, не переставая смотреть на меня через плечо. Я на секунду застыл у края матраса, глядя на её раздвинутую задницу и опухшую киску, выглядывающую между бёдер. Я опустился сзади на колени и провёл языком от клитора до дырочки в заднице, медленно, не оставляя ни сантиметра без лизания. Она громко застонала в подушку и толкнула зад назад, требуя ещё. Я засунул язык ей в киску, как можно глубже, а потом вернулся к клитору и начал посасывать его губами, вводя два пальца внутрь. Она была насквозь мокрая, настолько, что мне почти стало смешно: с неё текло по бёдрам, а я всё это выпивал.

— Если ты не войдёшь уже сейчас, я кончу только от языка, — задыхаясь, сказала она.

Я достал из ящика презерватив, дрожащими руками надел его и встал сзади. Я провёл головкой члена по всей её щели, от клитора до ануса, увлажняя её её же влагой, прежде чем нацелиться на вход.

— Не шуми, — попросил я, хотя жил один, а соседи были в километрах отсюда.

— Тогда делай медленно, — ответила она.

Я вошёл медленно, чувствуя, как она постепенно раскрывается вокруг моего члена, сжимая меня сантиметр за сантиметром. Когда я дошёл до конца и мои яйца ударили по её клитору, она протянула длинный стон в подушку. Я замер на секунду, ощущая, как её киска пульсирует вокруг головки, и начал двигаться очень медленно, вытаскивая его почти полностью и снова вводя до конца, наблюдая, как её губы открываются и закрываются вокруг основания с каждым толчком. Не знаю, прошло ли десять секунд или три минуты. Я помню только одно: Каролина укусила подушку, чтобы не закричать, и прежде чем я нашёл свой ритм, она кончила в первый раз. Я почувствовал, как всё её тело затряслось — от бёдер до плеч, — и киска сжалась вокруг моего члена в кулак, доя его без передышки.

— Не останавливайся, — сказала она, когда перевела дыхание. — Пожалуйста, не останавливайся.

Я не остановился. Я вцепился ей в талию обеими руками и начал трахать её сильнее, врезаясь тазом в её задницу с сухим и влажным звуком, который наполнял комнату. Я шлёпнул её открытой ладонью, и она оттолкнулась назад, прося ещё. Я дал ей ещё три шлепка: по одной ягодице и последний посередине, пока член входил и выходил из её киски с непристойным плеском. Я схватил её за хвост, потянул на себя, заставляя прогнуться, и наклонился, чтобы укусить ей плечо, не прекращая вбиваться.

— Вот так, племянник, вот так, сломай меня, — задыхалась она в простыню. — Трахни меня так, как меня ещё никто не трахал.

Я вытащил её, перевернул на спину, раздвинул ей ноги как можно шире и снова вошёл до конца, глядя ей в глаза. Я схватил обе груди, сжал их, ущипнул соски и наклонился, чтобы пососать их, продолжая делать длинные, мощные толчки. Она вцепилась мне в спину, впиваясь ногтями, и просила никогда не останавливаться. Я поднял ей одну ногу, положил себе на плечо и так, почти боком, нашёл тот угол, от которого она кончила во второй раз, кусая тыльную сторону ладони, чтобы не заорать на весь дом.

— Я тоже сейчас кончу, тётя, — предупредил я, чувствуя, как по яйцам поднимается щекотка.

— Подожди, подожди, — задыхаясь, сказала она. — Вытащи. Сними презерватив. Я хочу, чтобы ты выпустил мне в рот.

Я вышел из неё с блестящим членом, сорвал презерватив одним рывком и опустился на колени над её лицом. Каролина раскрыла рот, высунула язык и схватила мой член, чтобы самой подрочить мне двумя руками. Через четыре рывка я взорвался: первый толчок я выстрелил ей в нёбо, второй — на язык, а последние капли упали ей на подбородок и на сиськи. Она проглотила, сколько смогла, остатки собрала двумя пальцами и тоже отправила в рот, пристально глядя на меня.

— Я столько лет хотела сделать это, — прошептала она, облизывая губы.

Я рухнул рядом с ней без сил и провёл рукой по вспотевшему бедру. И пока всё ещё чувствовал, как её киска пульсирует о моё бедро, я понял, что это не будет единичным эпизодом. Что рубашки из алиби превратятся в книги, в диски, в любой предлог, который объяснит её машину у моего подъезда.

Но эта часть истории — на другой день.