Постоялица, которая мылась с открытой дверью
Это был вонючий пансион, пропахший разогретым супом и дешёвым дезинфектором. Коридор был обклеен обоями, чей цвет уже никто не помнил: сырость превратила их в никотиново-пыльно-плесневую коричневую кашу. Двери были тонкие, из паршивого дерева, с заедающими замками и щелями, сквозь которые просачивались разговоры, стоны, кашель под утро.
Рубен тащил усталость, будто это были цепи, привязанные к щиколоткам. После офиса он чувствовал себя выжатым, а пансион не давал убежища — только продолжал поражение. Он поднялся по лестнице в мятой рубашке и с липкой от влажной жары кожей. Снаружи город кипел в котле из клаксонов, торговцев и тощих собак, дерущихся из-за мусорных мешков.
И тогда он увидел её впервые.
Даяна сидела на пару ступеней выше него. На полу рядом стоял пластиковый пакет, из которого вываливались апельсины, а она спокойно расплетала свою афро-косу, будто никуда не спешила. Когда она подняла голову, их взгляды встретились.
В ней было что-то, что никак не вязалось с этой обстановкой: слишком яркая, слишком живая для дома, заваленного обломками кораблекрушения. Смуглая кожа, блестевшая, как полированная медь, глаза, не отводившиеся с застенчивостью, и полные губы, будто только что придуманные для греха. Со ступени, где она сидела, при чуть разведённых коленях, угадывалось начало толстых, крепких бёдер под юбкой, а в вырезе блузки обозначалась тяжесть больших грудей, вздымавшихся и опадавших в такт дыханию.
— Вы тоже здесь живёте? — спросила она глубоким голосом с карибским акцентом.
Вопрос звучал невинно, но в нём был металл: это была не любознательность, а прощупывание, словно она проверяла, из какого он теста. Рубен ответил кивком, не в силах выдавить ничего стоящего. Проходя мимо неё, он почувствовал запах. Свежее мыло, спелый фрукт, корица, лёгкий след пота. Живой, человеческий запах, не похожий на затхлую смесь пансиона. Запах чистой киски и молодой женской кожи, который намертво прилип ему к носу и к члену.
В комнате он рухнул на кровать, не раздеваясь. Продавленный матрас его проглотил, и оттуда он слышал приглушённые голоса сквозь стены. Он думал о Даяне. О линии её плеч, о ритме бёдер, когда она наклонялась над пакетом. Это было не животное, мгновенное желание; это было что-то гуще — смесь влечения и тревоги, как будто эта женщина несла опасную обещанность. Член встал без спросу, натягивая брюки, и он в конце концов расстегнул ширинку, чтобы подрочить, думая о ней, воображая эти тёмные груди, подпрыгивающие над его лицом, пока он не кончил сухим стоном на живот и не уснул грязный, с ладонями, липкими от спермы.
***
Утро в пансионе было парадом маленьких мерзостей. Хлопок двери за кем-то, кто ушёл поздно, крики пары, радио с фальшивой сальсой. Рубен поднимался с пустым желудком. Вода из крана текла тёплая, с металлическим привкусом, который не мог перебить даже растворимый кофе.
По дороге в офис он проходил через центральную площадь, где собирались старики с бутылками, завёрнутыми в пакеты, женщины, продававшие дешёвые фрукты, и полицейские, смотревшие с презрением. Каждый шаг напоминал: когда-то у него были амбиции, в двадцать он писал стихи, мечтал сбежать в другую жизнь. Теперь он потел цифрами в сером офисе, в галстуке, который пах поражением.
Начальник обращался с ним как с мебелью. Грубые шуточки коллег скользили по поверхности и жгли изнутри. За обедом он ел один — хлеб с сыром и тёплую газировку. Прошлая слава была лишь эхом: стипендия, которую он так и не доучил, литературная премия молодости, женщина, бросившая его за то, что он не хотел тащить на себе провалившегося мечтателя.
И там, посреди всего этого, была Даяна. Она всегда появлялась как порыв свежего воздуха в болоте. В коридоре — с полотенцем на плече и влажной кожей, и тёмным соском, проступающим под мокрой тканью. На общей кухне — режущая овощи с невозможным для этого места спокойствием, наклонившись так, что из-под шорт виднелось начало ягодиц. На лестнице — опершись на перила, кусая фрукт и глядя на улицу, будто ждала чего-то, что никогда не приходит, и языком слизывала сок с губ так, что Рубен думал уже совсем о другом.
Однажды ночью он услышал, как она смеётся внизу. Хрустальный, чистый смех, не вписывавшийся в глухое ворчание остальных. Он захлопнул книгу, которую не читал, и спустился. Нашёл её в белой майке без лифчика, с распущенными афро-волосами, режущую апельсины на щербатой доске. Жёлтый свет лампочки придавал её коже жидко-бронзовый оттенок и просвечивал сквозь майку, обрисовывая круглые груди и два больших тёмных соска, затвердевших от прохладного воздуха кухни.
— Хотите немного? — сказала она, протягивая ему дольку.
Рубен поколебался, но взял фрукт. Сок стекал по его пальцам — липкий, кислый. Даяна смотрела прямо, без малейшей застенчивости, будто знала, что именно провоцирует, и ей больше ничего не требовалось. Когда он доел дольку, она взяла его руку и, не отрывая от него глаз, по одному отправила в рот измазанные пальцы, медленно обсасывая их горячим влажным языком, обвивавшим каждый фаланг, словно пробуя на вкус что-то ещё. Потом отпустила его руку, тихо рассмеялась и вернулась к ножу, будто ничего не произошло. Он поднялся к себе с привкусом апельсина во рту, с мучительно твёрдым членом, упиравшимся в ширинку, и с уверенностью, что без мысли о ней он уже не уснёт.
***
В другую ночь он спустился вниз — в такую, когда воздух казался клеем. Даяна стояла одна у формованного стола и резала хлеб затупившимся ножом.
— Не спится? — спросил Рубен.
— А вам? — ответила она, не поднимая глаз.
— У меня бессонницы на экспорт хватит. Могу фирму открыть.
Девушка коротко, почти недоверчиво рассмеялась.
— И кто это купит?
— Те, кто ещё верит, что время на размышления чего-то стоит. Или поэты — это почти одно и то же.
— Вы говорите так, будто вы богатый.
— Я богат несчастьями. В Валенсии у меня семья, которая забыла меня с восхитительной эффективностью. Двое детей, которые мне едва отвечают, жена, научившаяся жить без меня задолго до того, как я уехал. Вот это и есть настоящие богатства.
Даяна улыбнулась, показав идеальные зубы.
— Значит, приехали сюда по ночам плакать.
— Нет. Приехал посмотреть, помнит ли ещё кто-нибудь в этом углу мира, что мы живы. И вот, смотрите: натыкаюсь на девушку, которая режет хлеб так, будто это священный обряд.
— Да ну вас, это же чёрствый хлеб.
— Но вы превращаете его в нечто другое. Режете, будто будете подавать его на мессе.
Повисшее молчание было плотным, но не неловким. Она откусила кусок и медленно прожевала.
— Я не из мессы. Я из деревни. У нас там не молятся, а ждут. Ждут, что что-нибудь случится, хоть что-нибудь. А жизнь тем временем уходит.
— То, что вы называете уходящей жизнью, я называю литературой.
— Литература не кормит.
— И чёрствый хлеб тоже, если его не макать в кофе, — ответил он.
Даяна смотрела на него с этой смесью веселья и вызова.
— Вы красиво говорите. Как мужчины, которые говорят тебе то, что хочется слышать.
— Нет. Я говорю, потому что мне больше ничего не остаётся. В Валенсии у меня было слишком много слов, и никто не хотел их слушать. Здесь их не хватает, но вы хотя бы создаёте впечатление, что умеете их подбирать.
Она опустила взгляд на нож, покручивая его в пальцах.
— Я приехала, чтобы вырваться, учиться. На медсестру. Но денег не хватило, и я оказалась здесь: подавать на стол, убирать дома, выживать. Иногда мне кажется, моя жизнь так и осталась на дороге, как те раздавленные игуаны, что видишь из маршрутки.
— Не обманывайте себя, — сказал он, понизив голос. — Ваша жизнь здесь: в ваших глазах, в том, как вы режете хлеб, в том, как смеётесь. Всё остальное — дешёвый театр.
Она долго смотрела на него, не моргая. В этих глазах был блеск не только желания и не только жалости. Было подозрение, что кто-то видит её по-настоящему.
— Вы странный, — сказала она наконец. — Мужики здесь только и хотят… ну, вы понимаете. Засунуть и всё. А вы говорите со мной так, будто я книга.
— Прекрасная книга. Только со слипшимися от пота страницами.
Даяна расхохоталась, запрокинув голову, показывая длинную шею и ключицу, блеснувшую под лампочкой. Рубен смотрел на неё и в этом жесте понял, что пропал.
Они разговаривали до рассвета. Она напевала старые кумбии из своей деревни; он читал ей на память стихи Неруды, Бенедетти, Сабинеса. Она не всё понимала, но всё равно смеялась, будто слова были просто музыкой и ничем больше. Перед уходом она собрала хлеб и нож и на мгновение обернулась в дверях.
— Спокойной ночи, дон Рубен, — сказала она с улыбкой, в которой было не только вежливость.
***
Во вторник, возвращаясь с работы, он нашёл её на заднем дворе, развешивающей бельё на ржавых проволоках. Она была босиком, в джинсовых шортах, открывавших блестящую кожу бёдер, и в старой футболке, прилипшей к влажному торсу. Она тихо напевала старый болеро.
— Стоите как статуя, дон Рубен. Вы разве никогда не видели, как женщина вешает бельё?
— Видел. Но никогда — чтобы кто-то делал это так, будто пишет невидимую картину.
Он поднял следующую простыню, чтобы помочь ей. Их пальцы едва коснулись друг друга — электрический контакт, заставивший обоих застыть. Они посмотрели друг на друга слишком близко, с запахом мыла и пота между ними. Даяна руку не убрала; наоборот, скользнула ею вверх по волосатому предплечью Рубена до локтя, и он почувствовал эти смуглые пальцы, словно тёплый язык, проходящий по коже. Она опустила глаза к бугру, обозначившемуся у него в брюках, и не стала делать вид, будто ничего не заметила, — только едва улыбнулась, почти с жалостью, почти с голодом. Рубен сглотнул и отступил на шаг; она опустила взгляд с новой для неё застенчивостью, но прежде провела языком по верхней губе и коротко прикусила нижнюю.
В ту ночь он снова нашёл её на кухне, чистящей бананы. Они говорили о деревне, из которой она сбежала, о музыке её детства, о книгах, которые он забросил. В какой-то момент он так её рассмешил, что Даяна наклонилась и положила лоб ему на плечо. Контакт был коротким, но его хватило, чтобы почувствовать, как тепло её тела проходит сквозь ткань рубашки, и мягкий вес груди, прижавшейся к его руке.
— Вы мне нравитесь, — сказала она вдруг серьёзно. — Вы не как остальные. Как будто вы видите меня по-настоящему.
Рубен хотел ответить, но голос сорвался. Снаружи начинался дождь, и вода барабанила по жестяным крышам, как по барабану.
— Дон Рубен, — сказала она наконец. — Сделайте мне одолжение. Завтра… вы не могли бы пойти со мной в одно место? Мне одной нельзя.
Больше она ничего не сказала. Собрала бананы и вышла, оставив после себя запах влажной кожи и корицы. Он остался стоять неподвижно, понимая, что эта просьба — лишь начало чего-то, что вот-вот захлестнёт их обоих.
***
В восемь утра она ждала его у входа в жёлтой блузке и слишком тесной чёрной юбке. Волосы были собраны, а в руке — маленькая сумка, которую она сжимала так, словно там лежала тайна.
— Я всё ещё не знаю, куда мы идём, — сказал он.
— Тем лучше. Так вы не передумаете по дороге.
Они добрались до центра, к металлической двери без вывески, выкрашенной выцветшей синей краской. Поднялись по узкой лестнице, пахнувшей мочой и жареным жиром, в контору с щербатым столом и двумя хромыми стульями. За ним сидел тощий мужчина с жёлтыми от табака усами.
— Я по поводу документов, — сказала Даяна.
Мужчина бесстыдно осмотрел её с головы до ног, потом перевёл взгляд на Рубена.
— А он?
— Друг.
Она достала мятые бумаги и положила их на стол. Мужчина лениво пролистал их.
— Тут не хватает. Без поручителя, без подписи не пройдёт.
— Он подпишет, — сказала она, указывая на Рубена.
— Что подписывать? — удивился он.
— Что он за меня отвечает, — ответила она, глядя ему прямо в глаза, со смесью мольбы и вызова. — Что я не какая-нибудь бродяжка, что у меня здесь есть кто-то.
Всё стало складываться: Даяне нужно было узаконить своё положение, возможно, разрешение, возможно, стабильная работа. И в этой джунглевой системе унижений и бумажной волокиты он мог стать недостающим звеном — иностранец с документами, с именем, звучавшим приличнее любого в этой комнате.
Рубен взял ручку. Рука дрожала. Он подписал. Мужчина убрал бумаги и пробормотал что-то про «ещё несколько дней оформления» и «дополнительный взнос». Они молча спустились по лестнице.
На улице она остановилась.
— Спасибо.
— Вы меня использовали, — сказал он с примесью злости и жалости.
— Нет. Я попросила об одолжении. И вы согласились.
Рубен сухо рассмеялся.
— Вы опасны, Даяна.
— Знаю. Но вы тоже.
***
Эта просьба изменила атмосферу. Рубен ощущал её как невидимую верёвку, связавшую его с ней. Это была не просто подписанная бумага: это был тайный, почти непристойный договор. Она двигалась по пансиону иначе — раздаривала улыбки, но на него смотрела по-особому, с искрой соучастия, которую никто другой не замечал.
Он же оказался втянут в водоворот. С одной стороны — восхищение: видеть, как она входит на кухню в лёгком платье, слышать её смех сквозь стены. С другой — подозрение. Не пользовалась ли она им? Не была ли она хитрой выживальщицей, увидевшей в нём ступеньку? Эта двойственность держала его бодрствующим, с напряжённым телом и твёрдым членом, упиравшимся в простыню почти каждую ночь, и он дрочил в одиночестве, думая о коричном запахе той киски, которую воображал тёмной, тугой, влажной, ожидающей его.
Однажды ночью он вернулся, нагруженный усталостью и двумя тёплыми пивами, выпитыми в грязном баре. Проходя мимо общей ванной, он остановился. Дверь была приоткрыта. Изнутри шёл пар, невыносимый запах мыла и горячей воды. И звук: тихий плеск, шорох рук, намыливающих кожу.
Он застыл, парализованный, как вор, пойманный на собственном желании. Чуть-чуть толкнул дверь. И там была она.
Под жёлтоватым светом её тело блестело, как старое золото. Намокшие волосы тяжёлыми локонами падали на плечи. Влажная кожа сверкала на каждом изгибе: упругие, тяжёлые груди с двумя большими тёмными сосками, направленными вперёд; плоский живот; округлые бёдра; крепкие ноги. Вода стекала по линии спины и терялась между полными ягодицами, которые словно отказывались подчиняться гравитации. Между бёдер чернел треугольник густых чёрных волос, с которых капало, а ниже угадывались припухшие губки смуглой киски, тёмной снаружи и розовой внутри, блестевшей водой и ещё чем-то.
Она не прикрылась. Не показалась удивлённой. Вместо того чтобы закрыть дверь, она продолжала растирать руки, белая пена резко контрастировала с тёмной кожей, мыло скользило по груди, по ложбинке между грудями и терялось в пупке.
Рубен сглотнул. Он хотел отвести взгляд и не смог. Это было как стоять перед кощунственным алтарём — тревожным и священным одновременно. В ней всё требовало его: влажная плоть, звериный блеск кожи, спокойствие, с которым она позволяла на себя смотреть.
Даяна подняла голову и увидела его. Не закричала, не прикрылась, не пошевелилась. Она выдержала его взгляд, тяжёлый, вызывающий, будто всю сцену придумала специально для него. Губы тронула едва заметная, опасная улыбка. А потом, будто ничего особенного, она снова начала растирать бедро обеими руками, медленно поднимаясь, не отрывая от него глаз, пока пальцы не ушли между ног, и она не принялась гладить свою киску с непристойной медлительностью, раскрывая губы для него, показывая ему блестящую розовизну внутри.
— Закройте дверь, дон Рубен, — сказала она хриплым голосом. — Изнутри.
Он подчинился, как лунатик. Защёлка сухо щёлкнула, и пути назад уже не было. Ванная наполнилась паром и дыханием двоих. Даяна ждала его, прислонившись спиной к зеленоватой плитке, вода падала между ними, одна рука всё ещё была между её бёдер.
— Идите, — сказала она. — Всё это время вы красиво говорили. Теперь хочу посмотреть, что у вас под брюками.
Рубен подошёл медленно, с дрожащими руками. Она начала расстёгивать ему рубашку — пуговица за пуговицей, не спеша, прикусывая губу. Когда она расстегнула ширинку и стянула брюки вниз, член выскочил наружу, твёрдый, толстый, с жилками, с фиолетовой головкой, выступающей из-под крайней плоти. Даяна коротко, удовлетворённо рассмеялась.
— Смотрите-ка, какой он. И ещё хотел прикинуться.
Она опустилась перед ним на колени на мокрый пол, не заботясь о том, что промокнет до кожи. Взяла член обеими руками, оценила толщину, сжала, выжала каплю прозрачной жидкости, которую тут же облизала, не разрывая контакта. Потом раскрыла свой полный рот и взяла его целиком одним глотком, до конца, до самой глубины, пока Рубен не почувствовал горло у головки.
— Чёрт… — простонал он, вцепившись в занавеску, чтобы не упасть.
Она начала сосать с настоящим голодом — не по робкой хореографии начинающей шлюхи, а с мудростью женщины, точно знавшей, что делать с членом во рту. Она отсасывала, двигаясь вверх-вниз, вылизывала яйца, проводила языком под головкой и снова заглатывала, оставляя густые нитки слюны на подбородке. Её тёмные груди покачивались с каждым движением, соски были твёрдыми, как камни, мокрыми от воды и пены.
— Вот так… вот так я хотела тебя с первого дня съесть, — пробормотала она, вынимая его на секунду, чтобы сказать это, и снова заглатывая. — С тех пор как ты поднялся по той лестнице с мордой побитой собаки. Я знала, что ты прячешь там внутри вкусный член.
Рубен не мог говорить. Он положил обе руки ей на голову, утонул пальцами в мокрых афро-волосах и начал медленно трахать её рот, глядя на неё. Она позволяла, с открытыми глазами, не переставая удерживать его взгляд, заглатывая каждый толчок до корня. Когда он уже почти кончал, она это почувствовала, вынула член изо рта и сжала основание пальцами.
— Пока нет. Пока не кончишь. Дон поэт. Эта киска ждёт тебя уже несколько недель.
Она поднялась, повернулась и упёрлась ладонями в плитку, выгнув спину и отставив зад назад. Эти две тугие, круглые ягодицы раздвинулись, показывая ему мокрую киску и выше — тёмный, сжатый анус. Она двигала бёдрами, будто танцевала медленную кумбию, приглашая его.
— Засунь. Сейчас же. Без сказочек.
Рубен прижался к ней сзади. Член сам вошёл внутрь, без сопротивления, в горячую, тугую киску, сомкнувшуюся вокруг него, как бархатный кулак. Оба застонали одновременно — звериный рык отскочил от плитки. Даяна была изнутри до жестокости влажной и одновременно такой узкой, что ему пришлось на секунду замереть, чтобы не кончить сразу.
— Двигайся… не стой как вкопанный, — задыхалась она, подаваясь назад. — Трахни меня жёстко. Разломай меня.
Он начал входить в неё медленно и тут же потерял контроль. Схватил её за бёдра обеими руками и пригвоздил к стене, входя до самого дна сухими ударами, от которых яйца били её по клитору. Каждый толчок вытаскивал из киски влажный хлюп, грязный и прекрасный звук, смешивавшийся со стонами и с водой из душа, стекавшей им по спинам. Груди Даяны расплющивались о плитку, оставляя два кружка пара каждый раз, когда он в неё врывался.
— Да… вот так… сильнее… — стонала она, карибский акцент прорывался сквозь прерывистое дыхание. — Глубже, папочка, сегодня ты мне должен всё.
Рубен вцепился в прядь её волос и оттянул голову назад. Укусил ей шею, затылок, плечо. Другой рукой нашёл грудь и сжал её, щипнул твёрдый сосок между большим и указательным пальцами, вырвав у неё вой. Она сунула пальцы между собственных ног и начала тереть клитор, пока он продолжал её трахать, и через считанные секунды её начало трясти снизу доверху, киска сжималась спазмами вокруг проникающего в неё члена.
— Ай… ай… я кончаю… я кончаю с тобой внутри, дон Рубен…
Она кончила с глубоким, долгим криком, сорвавшимся у неё в горле. Киска превратилась в жидкий жгут, сосущий член, выдоивший его. Рубен ещё сделал несколько толчков, закрыв глаза, пытаясь продлить это, но было невозможно. Он вытащил его вовремя, резко развернул её и снова поставил на колени перед собой.
— Открой рот, — приказал он хриплым голосом, не узнавая его за свой.
Она подчинилась, с блестящими глазами, высунутым языком, мокрыми грудями, вздымающимися и опадающими. Рубен встряхнул член перед её лицом два, три раза и кончил с рыком. Первая струя спермы попала ей на язык, вторая — на щёку, третья повисла на подбородке и закапала на тёмные груди. Даяна не закрывала рот, пока он не вылился до конца; потом провела языком по губам, проглотила то, что осталось внутри, и улыбнулась, как довольная кошка.
— Горчит, как вы, — сказала она и тихо рассмеялась, пока вода смывала сперму с её груди.
Рубен сполз к плитке, ноги были как желе, дыхание сбивалось, член всё ещё капал. Даяна поднялась спокойно, прижалась к нему и провела мокрой грудью по его губам, будто кормя маленького ребёнка.
— Это не одолжение, — прошептала она ему на ухо. — Это было другое. И это будет повторяться. Каждую ночь, когда мне захочется.
Рубен знал — с уверенностью, от которой у него похолодел затылок, — что этот образ, Даяна, моющаяся с открытой дверью для него, на коленях заглатывающая его целиком, прикусывающая губу, пока он разносит её о плитку, навсегда испортит ему одиночество и душу.
(Продолжение следует)