Что произошло с моей сестрой, когда уехали дяди

Мои родители оставили нас на попечение дяди и тёти, когда мы были детьми. С тех пор мы живём в Гвадалахаре, в просторном доме с садом, в тихом районе с тенистыми улицами. Моей сестре Лусии двадцать один год, и она работает в муниципальном ведомстве, куда недавно устроилась. Мне двадцать, и я учусь на инженера. Когда дядя Адриана и дядя Бернардо сообщили, что уезжают на месяц в Италию, мы оба на мгновение посмотрели друг на друга слишком долго.

Тогда никто ничего не сказал. Это было и не нужно.

Четыре года мы хранили секрет, который тяготил сильнее, чем мы готовы были признать. Раньше мы спали в одной комнате, но в разных кроватях. Когда дядя Бернардо построил мне комнату наверху, он оправдывал это тем, что мы уже выросли. На самом деле всё было иначе, и мы трое знали это, не называя вслух. Мы с сестрой стали чем-то большим, чем просто брат и сестра, хотя дальше долгих поцелуев и ласк поверх одежды никогда не заходили.

— Ты справишься? — спросила тётя, закрывая последний чемодан.

— Да, тётя. Я присмотрю за Лусией.

Сестра сделала вид, что не слышит меня. Она сидела на диване с чашкой кофе в руках, закинув ногу на ногу, и каштановые волосы падали ей до линии челюсти. У неё была привычка прикусывать нижнюю губу, когда что-то её напрягало.

***

Мы оба отвезли их в аэропорт. Когда самолёт взмыл в небо, Лусия на миг сильнее, чем нужно, сжала мою руку, а потом отпустила, будто обожглась.

— Я голодна, — сказала она на обратном пути, глядя в окно.

— Я тоже.

Мы заехали в ресторан неподалёку от Чапультепека. Я заказал пиво. Она — текилу. Разговор получался странным, рваным, полным пауз, которые говорили сами за себя. Посреди ужина мне позвонила Камила, моя девушка, и я заметил, как напряглось лицо Лусии. Она подняла бровь. Отложила приборы. Попросила счёт, не дожидаясь, пока я закончу разговор.

В машине по дороге домой ни один из нас не включил музыку.

— Камиле ты очень дорог, — наконец сказала она.

— Да.

— Ты очень дорог ей.

— Да. Но ты мне дороже.

Лусия повернула голову к окну. Я видел её отражение в стекле. Она невольно улыбалась.

— Так ты мне ещё не говорил.

— Я четыре года говорю тебе это по-своему.

***

Мы приехали домой около одиннадцати. Включили только свет в коридоре. Дом без дяди и тёти звучал иначе. Больше. Нашим.

Лусия бросила ключи на консоль и, не нагибаясь, сняла туфли, сбросив одну другой ногой.

— Жарко, — сказала она. — Ты всё ещё голоден?

— Нет. У меня другое.

Она посмотрела на меня. Уже не кусала губу. Она её сжимала.

— Ты помылся перед выходом? — спросила она.

— Да.

— Я тоже.

Она поднялась по лестнице впереди меня. Я на миг остался внизу, глядя на неё. На ней было короткое платье медового цвета и спина, которую я знал наизусть по тысячам объятий со спины на кухне, когда наши дяди и тётя смотрели телевизор в гостиной.

— Идёшь? — сказала она сверху, не глядя на меня.

Я поднялся.

***

Её комната была всё той же, что всегда. Стены в очень бледно-розовом, почти сером цвете. Окно открыто в патио. Кровать разобрана. Лусия никогда не заправляла постель по утрам.

Я закрыл за собой дверь. Не было нужды — мы были одни в доме, — но я всё же это сделал. Это был жест. Способ сказать, что этой ночью мы будем другими.

— Мне нужно сказать тебе кое-что про Камилу, — произнёс я.

— Потом.

— Это важно.

— Потом.

Она подошла ближе. Остановилась передо мной. Одним уверенным движением выдернула мою рубашку из брюк, не спеша, будто тренировалась уже много лет.

— Четыре года, Эстебан. Четыре года мы целуемся в губы и больше ничего.

— Я знаю.

— Больше я этим не хочу довольствоваться. Я хочу, чтобы ты вставил мне. Хочу, чтобы ты трахал меня, пока я не забуду своё имя.

Она поцеловала меня. Это не было похоже на прежние поцелуи. Раньше всегда был расчёт: дверь, шаги в коридоре, далёкий голос тёти. В ту ночь ничего этого не было. Только её язык, голодно врывающийся мне в рот после стольких лет, её сбитое дыхание, руки, ищущие пряжку моего ремня, и молнию на брюках, которую она дёрнула вниз одним рывком. Она сунула руку мне в боксеры и сжала член прямо, без церемоний, обхватив его кулаком так, будто проверяла нечто, что давно себе представляла.

— Боже, — пробормотала она мне в рот. — У тебя каменный стояк.

— Подожди, — сказал я.

— Что?

— Я не хочу торопиться. Я четыре года это представлял.

Она улыбнулась. Села на кровать. Сняла платье через голову коротким движением. Под ним не было бюстгальтера. Её груди были полнее, чем я мог себе вообразить по тем редким украденным взглядам за все эти годы: тёмные соски, широкие ореолы, уже твёрдые и набухшие. Я замер, глядя на неё.

— Что? — спросила она. — Ты же меня видел.

— Никогда так.

— Никогда так.

Она сняла бельё. Кожа на животе была бледной, и из-за полоски загара казалась ещё белее. Между ног у неё была короткая полоска каштановых волос, подстриженная, а ниже уже блестела мокрая щель. Она чуть раздвинула бёдра и двумя пальцами развела губки, чтобы я видел всё. Розовое входное отверстие, влажное. Набухший клитор, выглядывающий из капюшона.

— Иди сюда, — сказала она. — Посмотри, что я четыре года берегла для тебя.

Я опустился на колени у края кровати. Сначала поцеловал её бёдра — медленно, покусывая кожу изнутри, поднимаясь с раскрытым ртом. Когда добрался до паха, я почувствовал её запах, и у меня помутнело в голове. Я провёл языком по всей её щели снизу вверх, плоско, широко, впервые пробуя её на вкус. Она была вкусом женщины, чистого пота, чего-то сладкого и солёного одновременно. Я услышал, как она издала звук, которого никогда прежде не издавала. Что-то между вздохом и словом, которое так и не завершилось.

— Ох, Эстебан… вот так, вот так, сукин сын, вот так.

Я раздвинул её пальцами и вонзил язык в вход, погружая его внутрь, вытаскивая, облизывая её губы одну за другой. Потом поднялся к клитору и взял его в рот, сосал его губами и быстрыми круговыми движениями касался кончиком языка. Она извивалась на кровати, цеплялась за простыни, цеплялась за мои волосы, выгибала спину от матраса.

— Не останавливайся, — сказала она спустя какое-то время. — Пожалуйста, не останавливайся, я сейчас кончу, я кончу тебе в рот…

Мой язык не остановился. Я ввёл палец ей в пизду, продолжая сосать клитор, и почувствовал, как её стенки сжали меня. Ввёл второй. Я трахал её пальцами медленно, ища внутри нужную точку, сгибая их вверх. Её ноги начали дрожать так, что она уже не могла это контролировать. Она сжала мою голову руками, потом ослабила хватку, потом снова стиснула, сводя бёдра у моих ушей. Когда она кончила, из неё вырвался короткий крик, который тут же оборвался, словно она сама испугалась собственного звука. Я почувствовал, как её пизда конвульсивно сжимается вокруг моего языка, как она в несколько волн сдавливает мои пальцы изнутри, и как горячая струя заливает мне подбородок.

***

— Я никогда такого не чувствовала, — сказала она, когда перевела дыхание. Грудь у неё быстро вздымалась и опадала, волосы прилипли ко лбу от пота.

— Родриго не…?

— Родриго нет.

— Никогда?

Она покачала головой. Глаза у неё блестели.

— Он никогда не вылизывал мне пизду. Говорит, что ему противно. Потом я кончаю сама. Думая о тебе. С двумя пальцами и подушкой между ног, думая о твоём рте, о твоём члене, о том, как я представляла, что ты будешь в меня входить.

Она сказала это, глядя мне в лицо, не отводя глаз. И это добило меня окончательно.

— Я тоже думаю о тебе с Камилой, — признался я. — Всё время. Я трахаю её, думая о тебе. Закрываю глаза — и вижу твое лицо.

— Я знала.

— Ты знала?

— Ты мой брат. Я тебя знаю.

Я снял остатки одежды. Член дёрнулся на свободе, твёрдый, направленный ей в лицо. Я увидел, как её взгляд прилип туда, как она невольно провела языком по нижней губе. Я опустился на колени между её ног. Она приподнялась и остановила меня ладонью на груди.

— Теперь подожди ты.

Она отодвинула меня к краю кровати и усадила туда, поставив ноги на пол. Потом спустилась на пол сама, встала на колени между моих бёдер и посмотрела на меня снизу вверх. Она не дала мне сказать ни слова. Взяла мой член правой рукой и провела языком от яиц до головки, медленно, не отрывая глаз от моих. Потом раскрыла рот, взяла головку в него, плотно сомкнув губы, и начала опускаться. Её рот обхватил мой хуй с такой лёгкостью, что меня одновременно удивило и пронзило. На долю секунды я подумал о Камиле, но тут же отбросил эту мысль. Этот рот был другим. Это была моя сестра. Это были четыре года. Это была причина, по которой я так долго не мог нормально спать.

Она опустила его до конца, заглатывая меня, чувствуя, как горло сжимается вокруг. На секунду она подавилась, отодвинулась, чтобы вдохнуть, и снова опустила его. Сначала она сосала молча, а потом начала со звуком, сильно всасывая, издавая влажный шум каждый раз, когда отстранялась. Одной рукой она сжала мне яйца и мягко мяла их, а другой одновременно дрочила основание члена в такт своему рту.

— Смотри на меня, — сказал я, хватая её за волосы. — Хочу видеть твоё лицо, пока ты мне сосёшь.

Она подняла глаза, не выпуская мой член изо рта. Видеть её такой, с моим членом, глубоко утопленным между губ, и этим взглядом моей младшей сестры, превращённым во что-то иное, довело меня до края.

— Лусия, — сказал я. — Лусия, я сейчас кончу.

Она не отстранилась. Сильнее сжала мне яйца и продолжила сосать быстрее, языком скользя по нижней стороне головки. Я кончил ей в рот в три долгих толчка, вцепившись в спинку кровати, сжав ей волосы, стоная её имя. Она проглотила. Проглотила всё. Когда подняла голову, вытерла губу большим пальцем и посмотрела на меня.

— Камила не единственная, — сказала она. — Ей ты тоже не позволяешь кончать тебе в рот, правда? Со мной ты можешь делать что угодно. Я всё вынесу.

***

Прошёл почти час, прежде чем я наконец вошёл в неё. Я тоже не хотел торопиться. Я снова перевернул её на живот и вылизал ей зад и пизду сзади, пока она не кончила мне в лицо во второй раз, уткнувшись лицом в подушку, чтобы не закричать. Потом я перевернул её и по очереди пососал ей соски, мягко покусывая, пока она рукой возвращала мне эрекцию. Когда член снова стал твёрдым, она легла на спину, согнув колени, уперев ступни в кровать. Я сверху, по руке с каждой стороны от её головы. Мой член бился о её живот, стекая слюной и предсеменем по её коже.

— Ты уверена? — спросил я.

— Я уже четыре года уверена.

— Как только войду, пути назад уже не будет.

— Эстебан. Вставь. Вставь мне уже, братик.

Я взял свой член одной рукой и провёл им по её щели, смачивая его её соками, потирая головкой клитор. Она выдохнула. Я поставил головку у входа и медленно толкнул. Я почувствовал, как она раскрывается вокруг меня — тесная, горячая, — и в этом движении было не только физическое. Я видел, как меняется её лицо. Как она на миг закрыла глаза, потом открыла, потом снова закрыла. Она проглотила мой член до самого конца одним медленным толчком, и когда он уже был весь внутри, мы оба замерли, дыша.

— Ты моя сестра, — сказал я. Сам не знаю почему я это сказал.

— Я твоя сестра, — повторила она. — И я твоя женщина. И у тебя мой член внутри. Двигайся.

Я начал двигаться. Сначала медленно, выходя почти полностью и снова погружаясь до упора. Она сжала мне талию ногами, крепко сомкнула их, удерживая каждый раз, когда я хотел выйти совсем.

— Родриго не позволяет мне так, — пробормотала она. — Без презерватива. Он никогда не трахал меня без резинки. Только ты, Эстебан. Только ты будешь чувствовать меня внутри.

— Я буду.

— Я знаю. Быстрее. Трахай меня быстрее.

Я начал толкаться сильнее. Кровать заскрипела о стену. Я поднял ей ногу и закинул себе на плечо, чтобы войти глубже, и она издала долгий стон. Потом я перевернул её, не вынимая, и поставил на четвереньки. Я схватил её за бёдра и начал жёстко трахать сзади, глядя, как мой член блестящим входит и выходит из её пизды, как зад у неё дёргается с каждым ударом. Я шлёпнул её по заднице. Потом ещё раз. Она выгнула спину и подалась назад, насаживаясь на меня сама.

— Вот так, сукин сын, вот так, — выдыхала она в подушку. — Разнеси меня, разнеси мне пизду…

Мы долго оставались в этом, меняя позы. Она сверху, скачет на мне, ладони упираются мне в грудь, она поднимается и опускается на член, пока я держу её за груди. Потом на боку, с поднятой ногой. Снова снизу. Её тело казалось сделанным по мерке моего, мой член входил в её пизду как будто был для неё создан. Я подумал, что, может быть, именно поэтому мы так долго ждали: потому что мы знали.

***

К часу ночи я уже сбился со счёта, сколько раз она кончила. Она кончала на члене, кончала, когда я вылизывал ей соски, кончала, когда я грязно шептал ей на ухо. Я терпел сколько мог. Когда терпеть уже не смог, я сказал ей об этом.

— Внутрь, — приказала она, прижимая меня пятками за ягодицы. — Мне плевать. Кончи внутрь своей сестры.

— Но…

— Внутрь. Пожалуйста. Наполни меня.

Я толкнулся до конца и кончил с долгим стоном, чувствуя, как мой член дёргается внутри неё, как стреляю в неё струя за струёй. Я чувствовал, как её тело принимает это, извивается, медленно успокаивается. Она кончила вместе со мной, сжимая меня изнутри волна за волной так, что из меня выжало до последней капли. Потом я рухнул на неё, обессиленный, с членом всё ещё внутри, чувствуя, как моё семя начинает стекать ей по бёдрам, когда я вышел, и остался так лежать, слушая, как её дыхание возвращается в норму, а её рука ласкает мне затылок.

— Мне нужно сказать тебе кое-что про Камилу, — наконец произнёс я.

Она едва приподняла голову.

— Сейчас?

— Это я хотел сказать тебе раньше.

Я опёрся на локоть. Посмотрел на неё. И тихо, почти ей в ухо, рассказал, что Камила призналась мне несколько месяцев назад, после лишних текил в гостинице в центре. Что у неё есть брат и сестра. Что между ними тремя есть влечение. Что они делали это несколько раз. Что она сама сказала мне: с другими она кончает, думая о них.

Лусия на миг замолчала. Потом тихо рассмеялась, почти недоверчиво.

— Она дала мне журнал, чтобы я показала его тебе, — добавил я. — Он внизу, в моей папке.

— Журнал?

— Про них. Там есть фотографии.

Она приподнялась. Села на кровати. Провела руками по волосам. Между ног у неё всё ещё блестело от стекающего моего семени.

— Принеси.

***

Я спустился голый. Дом, погружённый в темноту, уже не вызывал у меня стыда. Я вернулся с журналом. У него были тёмные обложки, без видимого названия. Я открыл его на её кровати.

Лусия, всё ещё голая, устроилась на спинке кровати и открыла первую страницу. Я сел рядом с ней.

Первые фотографии были безобидными: все трое одетые, позируют как брат и сестра. Но на второй странице всё менялось. Камила сидела на диване между своим братом и сестрой, все трое голые, губы встречаются в поцелуе втроём, руки у каждого между ног другого. Взгляды не были двусмысленными. Руки тоже.

— Это она, — сказала Лусия.

— Это она.

— И это её брат и сестра.

— Да.

Она медленно перелистывала страницы. На одном листе был диалог в виде интервью, под фото.

— «Инцест — это высшая степень, я инцестуально люблю вас, сестрички» — прочитала она вслух.

Она захлопнула журнал. Посмотрела на меня. Она была краснее, чем когда вошла в комнату. Я увидел, как у неё снова твердеют соски.

— Эстебан.

— Да?

— Я хочу, чтобы ты ей рассказал.

— Что именно?

— Про нас. Хочу, чтобы она знала, что ты не только её.

— Ты уверена?

— И скажи ей: если она хочет то, что у неё есть с братом и сестрой, то это должно быть и у нас с ней. Что если она приведёт её в эту кровать, я буду вылизывать ей пизду, пока ты будешь трахать её сзади.

Я посмотрел на неё. Она говорила совершенно серьёзно. На бёдрах у неё ещё оставались следы моих пальцев, моё семя стекало у неё внутри, а она уже думала о следующем.

— Ты и правда смогла бы?

— Однажды я сделала это с одногруппницей на факультете. Как думаешь, с ней, которая так на меня похожа, нет?

— Ты не рассказывала мне про факультет.

— А ты не рассказывал мне про Камилу.

Я рассмеялся. Она — нет.

***

Когда мы снова трахались, это было по-другому. Уже не было никакого расчёта, никакого порога, который нужно перейти, никакой черты, которая была бы по ту сторону. Были только мы вдвоём — брат и сестра, которые когда-то стали чем-то иным, наконец без масок. Я посадил её сверху, лицом к лицу, член снова был внутри, её груди терлись о мою грудь, рот прижимался к моему, кусая губы между стонами.

— Хочешь выключить свет? — спросил я.

— Нет. Хочу видеть твоё лицо, когда ты снова меня наполнишь.

И я видел. Видел, как она закрывает глаза, открывает их, смотрит на меня, шепчет мне на ухо вещи, которые можно сказать только тому, с кем вырос, — «глубже, братик, глубже, до самого дна, вот так» — в смеси, которую я больше никогда ни с кем не чувствовал и которую не хочу чувствовать ни с кем другим. Я снова кончил в неё, и она кончила со мной, вцепившись мне в затылок, кусая меня за плечо, чтобы не закричать.

Мои дяди возвращались через тридцать дней. Тридцать ночей впереди. И разговор с Камилой, который я больше не боялся, потому что теперь у меня было кому рассказать его первым.