Взрослая женщина из клуба выбрала меня на ежегодном гала-вечере

Каждый уважающий себя клуб устраивает большое торжество хотя бы раз в год. Наш — Circulo Valdés — был знаменит двумя вещами: вручением премий самым отличившимся членам и тем, что происходило потом, когда протокол ослабевал, а зал превращался во что-то иное. Дресс-код был обязательным. Вино лилось без меры. И никто, кто хоть раз побывал здесь, не пропускал следующий вечер.

Я был самым молодым в зале в ту ночь. Двадцать три года, только что принят по протекции человека, чьё имя я предпочитаю не называть, и с ощущением, будто я пробрался на вечеринку, которая мне велика. На мне был одолженный смокинг и бокал, который я едва пригубил; я стоял у колонны и наблюдал, как ветераны приветствуют друг друга с той фамильярностью, что бывает только у людей, делящих тайны.

Ужин начался с награждений. Женщина по имени Рената получила премию как самая предприимчивая участница полугодия. Она была умна, с неброской фигурой, но с таким взглядом, который выдавал огромные аппетиты. В своей речи она смотрела только на одного мужчину — сеньора Бельмонте, — словно вся благодарность была предназначена лишь ему одному.

Мне вручили премию как самому молодому члену клуба. Я поднялся на трибуну, не зная, что сказать, обвёл зал взглядом и невольно остановился на женщине, сидевшей за первым столом.

Это была Даниэла Бельмонте. Блондинка, высокая, лет сорока, и возраст на ней сидел с такой уверенностью, какой не было ни у одной девушки моего возраста. Платье подчёркивало её изгибы без вульгарности, и когда она скрестила ноги и удержала мой взгляд, я почувствовал, как кровь устремилась совсем не туда в самый неподходящий момент. Я быстро сошёл с трибуны, молясь, чтобы крой брюк скрыл эрекцию, уже упиравшуюся в ткань.

— Неплохая речь, — сказала кто-то рядом со мной. Это была она. Она встала и подошла ко мне, а я даже не заметил. — Хотя ты почти ничего не сказал.

— Я не силён в словах, — признался я.

— Тем лучше, — улыбнулась она. — Слова часто лишние.

***

Ужин шёл как обычно: слишком много вина, разговоры на повышенных тонах, смех, становившийся непристойным. Когда унесли десерты, почти никто уже не был совсем трезв. Поздравления начали переходить от стола к столу, и сеньор Бельмонте подошёл к Ренате, чтобы поздравить её с наградой.

То, что произошло после, я видел издалека — и не я один. Рената не слушала, что он ей говорил. Она смотрела ему прямо на бугор в брюках, кусая нижнюю губу, и вдруг её руки схватили его за талию и притянули к себе. Она опустилась перед ним на колени прямо там, посреди зала, и ловкими пальцами расстегнула ему брюки, вытащила уже полуокрепший член и одним движением взяла его целиком в рот, до самого горла. Бельмонте издал низкое рычание и вцепился ей в затылок. Она начала сосать без всякого стеснения, с вдавленными от всасывания щеками, с ниткой слюны, стекавшей по подбородку, облизывая и вытягивая распухший член с влажным звуком, который было слышно за три стола отсюда.

Никто не возмущался. Это была именно такая ночь. Кто-то отвёл глаза из вежливости; другие медленно приблизились, привлечённые зрелищем этой правильной женщины, превращённой в самку в течке с членом во рту. Бельмонте откинул голову назад и сильнее прижал её лицо к своему паху, трахая ей горло размеренным ритмом, а Рената стонала, обхватывая губами член так, словно месяцами мечтала об этом моменте.

— Я знал, что это рано или поздно случится, — пробормотал голос у моего уха.

Даниэла снова оказалась рядом со мной. Она смотрела на сцену без тени смущения, почти с нежностью.

— Вас это не раздражает? — спросил я, кивнув на её мужа, у которого в тот момент пальцы были запутаны в волосах Ренаты.

— Мы давно перестали принадлежать друг другу, — ответила она. — Мы просто по-прежнему сообщники. Это другое. Пусть кончает в рот кому хочет, лишь бы потом возвращался домой.

Она повернулась ко мне. Вблизи от неё пахло чем-то дорогим и тёмным, а свет люстр смягчал её лицо, не отнимая ни одного из её лет. Вот именно эти годы и гипнотизировали меня.

— Ты не такой, как остальные здесь, — сказала она, изучая меня. — Тебе ещё стыдно. Мне это нравится. Робкие держатся дольше.

— Я не знаю, что от меня требуется, — признался я.

— Ничего. В этом и прелесть. — Она взяла меня за руку. Пальцы у неё были холодные и твёрдые. — Пойдём со мной. Мне нужно проверить, сочетается ли то, что у тебя в брюках, с этим лицом хорошего мальчика.

***

Она провела меня по боковому коридору, подальше от шума зала, в небольшую комнату с деревянными панелями и старинным письменным столом. Заперла дверь на ключ. Шум вечеринки за стеной превратился в глухой пульс.

— Расслабься, — сказала она, подходя ближе. — Я не кусаюсь. Ну… не всегда.

Она поцеловала меня прежде, чем я успел ответить. Это не был робкий или пробный поцелуй. Это был поцелуй человека, который точно знает, чего хочет, и как долго он этого не брал. Её язык властно вошёл мне в рот, отыскивая мой, а она прижимала меня к столу и своими руками ослабляла мне галстук, первую пуговицу, вторую — с такой неторопливостью, что нервничать я начинал сильнее, чем от любой спешки.

— Спокойно, — повторила она в мои губы. — У нас вся ночь, чтобы ты наполнил меня спермой.

От неё пахло дорогими духами и красным вином, и под абсолютным контролем её движений было что-то, что выдавало её: дыхание чуть быстрее, чем ей хотелось бы казаться, твёрдые соски, проступающие под шёлком платья. Тогда я понял, что она тоже этого хочет, и что её уверенность — не холодность, а опыт. Это знание успокоило меня больше, чем любые слова.

Я почувствовал, как она расстёгивает мне брюки, не отрывая от меня взгляда. Она просунула руку в боксеры, вынула член и тихо рассмеялась от удовольствия, оценивая его на ладони.

— Ничего себе. Слухи о новом члене клуба оказались правдой. — Она медленно сжала его от основания к головке и посмотрела, как на головке выступает прозрачная капля. — И ты ещё и весь мокрый. Хороший мальчик.

Мне стало жарко. Она опустилась на колени на ковёр с такой элегантностью, которую не потеряла даже в этом положении, полностью расстегнула мне брюки и вытащила член вместе с двумя яйцами, вылезшими из боксеров. Сначала она медленно лизнула его снизу вверх, ведя кончиком языка по толстой вене, а когда дошла до головки, сомкнула губы и опускалась, опускалась, опускалась, пока я не почувствовал, как её кончик упирается ей в нёбо. Она закрыла глаза, дышала через нос и продолжала опускаться, пока я не оказался у неё целиком в горле.

Это не имело ничего общего с неловкостью девушек моего возраста. Каждое движение было точным, выверенным, рассчитанным на то, чтобы свести меня с ума и оставить ровно на грани, не позволяя кончить. Она сосала с постоянным всасыванием, вытаскивала член изо рта с непристойным хлопком, сплёвывала на головку и снова заглатывала его, одной рукой лаская мне яйца, а другой сжимая основание, чтобы сбить оргазм, когда я начинал напрягаться. Мне пришлось упереться обеими руками в стол, чтобы не потерять равновесие.

— Нет, нет, так не надо, — выдохнул я. — Ты заставишь меня кончить тебе в рот.

— В этом и смысл, — сказала она, выпуская мой член с влажным поцелуем на головке и вытирая уголок губ большим пальцем. — Но пока нет. Сначала хочу, чтобы ты засадил мне до упора.

Она завела руки за спину и расстегнула молнию платья. Ткань упала ей на талию, потом на пол, и передо мной она осталась в крошечном чёрном танге, с обнажённой грудью, круглой, упругой, с торчащими тёмными сосками, похожими на две спелые оливки. Она взялась за танга, стянула его с бёдер, и передо мной открылся выбритый лобок, блестящий от влаги, с уже припухшими губами. Я же не знал, куда деть руки.

— Трогай меня, — приказала она, беря меня за запястья и направляя мои руки. — Здесь, соски. Сожми их, я не из стекла. Теперь ниже. Пальцы внутрь. Медленнее. Да, вот так. Чувствуешь, какая я мокрая из-за тебя?

Это был полноценный урок. Я ввёл два пальца в её киску и почувствовал, как они скользят без сопротивления, стиснутые жаром, от которого у меня стиснулись зубы. Она показывала, куда и в каком ритме, вела мой большой палец к припухшему клитору и рисовала круги, поправляла, когда я торопился, награждала вздохом, когда я попадал точно. Я ввёл пальцы до самых костяшек, и она начала насаживаться на них, опираясь на стол, с открытым ртом и грудью, движущейся в такт. Никто и никогда не направлял меня так, и я обнаружил, что мне ужасно нравится просто подчиняться.

— Хватит пальцев, — выдохнула она, убирая мою руку и перехватывая мои пальцы губами, чтобы облизать их. — Вставь мне. Хочу почувствовать, как твой твёрдый член хорошего мальчика раздвигает меня до конца.

Я усадил её на стол, раздвинул ей ноги до предела и устроился между её бёдер. Я взял член в руку, провёл головкой вверх и вниз по её промокшим губам, и когда толкнулся и вошёл сразу до упора, она протяжно, низко застонала и закрыла глаза.

— Медленно, — сказала она, вонзив мне каблуки в нижнюю часть спины. — Хочу чувствовать, как ты входишь в меня сантиметр за сантиметром.

Я послушался. Почти полностью вынул его, оставив внутри только головку, и снова вошёл медленно, видя, как её киска раскрывается вокруг моего члена и заглатывает его целиком. Я учился читать её дыхание, сдерживаться, когда она напрягалась, и толкаться, когда её голос срывался. Каждый толчок вырывал влажный звук из того места, где мы соединялись, а её грудь подпрыгивала при каждом ударе бёдрами. Вечеринка продолжала греметь по ту сторону стены, не имея к нам никакого отношения, а я ощущал только тесный жар, обхватывающий мой член, и то, как она произносила моё имя так, словно придумала его этой ночью.

— Сильнее, — попросила она спустя некоторое время, отбросив всю прежнюю спокойность. — Хватит медленно. Сломай меня. Заставь меня забыть своё имя. Оттрахай меня, как юный ублюдок, которым ты и являешься.

И именно это я и попытался сделать. Я взял её за бёдра, впился пальцами в мягкую плоть и перестал думать. Я начал трахать её с жестоким ритмом, ударяясь тазом о таз, а стол при каждом толчке бился о стену. Она вцепилась в край стола обеими руками, откинула голову назад и начала стонать всё выше, всё непристойнее, не заботясь о том, кто может её услышать. Я поднял её со стола, положил лицом вниз на дерево и раздвинул ей ягодицы большими пальцами, чтобы видеть, как я вхожу и выхожу из её красной, распухшей киски. Я долбил её сзади с силой, какая у меня была, слыша, как мои яйца шлёпают о её клитор.

— Вот так, вот так, не останавливайся, не останавливайся, — застонала она, расплющив щёку о стол и засунув руку между ног, чтобы тереть клитор. — Я кончаю, я кончаю на тебя.

Её ногти царапали дерево, голос поднялся до чего-то уже без слов, и когда она кончила, её киска сжимала мой член в спазмах, уводивших меня за собой. Я вогнал его до самого конца и излился внутрь, раз за разом, прижимаясь лбом к её вспотевшей спине, пока она всё ещё дрожала и сокращалась вокруг меня, выжимая меня до последней капли. Мы замерли, тяжело дыша: она лежала на старом деревянном столе, а сперма вытекала у неё по бёдрам, я же нависал сверху, не в силах пошевелиться.

— Для новичка, — сказала она, когда перевела дыхание, с полуулыбкой, сунув палец между ног и поднеся его ко рту, — ты учишься быстро.

***

Когда мы вернулись в зал, вечер полностью изменил свою природу. Протокол остался воспоминанием. Рената всё ещё была с сеньором Бельмонте в углу — теперь на четвереньках на пуфе, с задранным до талии платьем, а он входил в неё сзади короткими, твёрдыми толчками, пока она кусала тыльную сторону руки, чтобы не закричать. В центре зала группа членов клуба уже потеряла всякий стыд. Две женщины пожирали друг другу рот, лежа на диване, одна с рукой под юбкой другой, двигая пальцами в таком ритме, что её подруга выгибалась дугой. Мужчина оказался в центре внимания трёх приглашённых, которые сменяли друг друга с отрепетированной слаженностью: одна сосала ему, другая лизала яйца, а третья сидела у него на лице, заставляя его вылизывать ей киску, пока две другие работали внизу.

Я смотрел на всё это, как человек, попавший в мир, о существовании которого и не подозревал. Даниэла смотрела на меня, забавляясь моим изумлением.

— Первый раз всегда производит впечатление, — сказала она. — Потом привыкаешь. Некоторые — слишком быстро.

Среди этой группы я узнал Ренату, обладательницу премии, — её невозможно было узнать по сравнению с правильной женщиной с речью. Бельмонте только что вышел из неё и кончал ей на ягодицы, а Рената уже поворачивалась, чтобы лизнуть головку и убрать последние следы с голодной улыбкой. Её застенчивость слетела, как пальто на входе, и теперь она смеялась с той свободой, на которую приятно смотреть, а сперма стекала у неё по коже. Глядя на неё, я понял, что этот зал — не место бессмысленных излишеств, а скорее своего рода перемирие: люди, которые весь остальной год несут на себе фамилии, должности и браки, и которые один вечер раз в полгода позволяют себе перестать притворяться.

— А ты? — спросил я.

— Я выбираю. Сегодня я выбрала тебя. — Она коротко поцеловала меня в уголок губ, всё ещё со вкусом моего члена. — И сомневаюсь, что в последний раз.

Одна из женщин на диване позвала её по имени, приглашая присоединиться, раздвигая ноги и показывая блестящую киску. Даниэла покачала головой и удержала мой взгляд, словно говоря, что ей и так есть чем заняться. Я почувствовал глупую, неуместную в этой сцене, но совершенно настоящую гордость.

Мы сели в отдельное кресло: её рука лежала у меня на бедре, близко, но не на ширинке, и мы вместе наблюдали, как вечеринка идёт своим чередом. В ту ночь мы больше не трахались, чем было необходимо. И не нужно было. Гораздо интимнее было вот так сидеть рядом, пока она тихо объясняла мне, кто есть кто, с кем кто спит, какие истории за ними тянутся, а зал в нескольких метрах от нас пылал и стоны отдавались эхом между картинами.

— Приходи в следующем полугодии, — сказала она, когда уже начало светать и гости стали расходиться, некоторые всё ещё полуодетые. — Спроси обо мне. Не заставляй меня искать тебя самой.

Я пообещал, что вернусь. И, чёрт возьми, я вернулся. Но это, как говорят ветераны клуба, история для другой ночи.