День, когда тётя наказала меня своими перчатками

Многие люди на протяжении многих лет спрашивали меня, откуда взялся мой фетиш на резиновые перчатки, почему меня так чертовски заводит, когда меня унижают и наказывают ими. Почти никто не знает ответа, и правда в том, что эту историю нелегко рассказывать. Я не стану утверждать, что всё произошло именно так, но то, что следует дальше, лучше любого другого объясняет, как во мне пробудилось это желание. Сразу предупреждаю: тут есть доминирование, боль, ремни, стоящие колом хуи, прижатые к простыне и, главное, перчатки.

С самого детства я рос под одной крышей с двумя женщинами. Одна была моей матерью; другая — её старшая сестра, моя тётя Касильда. Мой отец был презренным человеком, ублюдком, на которого у меня бы кончились ругательства прежде, чем я закончил бы его описывать. Однажды он бросил нас ради другой женщины, и мы больше о нём ничего не слышали. Хотя это было лучшее, что могло с нами случиться, потому что он никогда нами не занимался: возвращался домой, орал, не уважал никого, унижал мою мать словами, хотя никогда её и пальцем не трогал.

Тётя Касильда, напротив, никогда не была замужем. Насколько я знал, у неё вообще никогда ни с кем не было пары. Это была нетипичная женщина, с очень жёстким характером, и любой мужчина, который к ней приближался, через два дня спасался бегством. Моя мать была красива, но мягка, слишком чувствительна, и после истории с отцом перестала доверять кому бы то ни было. Когда она осталась одна, две сестры решили снять дом и делить расходы.

Касильде было под пятьдесят с лишним. У неё было большое, тяжёлое, пышное тело; она всегда любила есть, и это было заметно. Огромные сиськи тянули платье вниз, широкий зад, толстые бёдра, которые тёрлись друг о друга при ходьбе. Круглое лицо, заметная родинка на щеке. В детстве я называл её «ведьмой» из-за её внешности, а ей было совершенно всё равно.

У обеих на плечах лежала ноша, которую звали мной. Я был непослушным, невоспитанным мальчишкой, таким же, как отец в своих худших чертах. С каждым днём я становился всё невыносимее, всё более наглым, всё более уверенным в том, что мир мне что-то должен. Меня выгнали из школы, я связался с самой поганой компанией в районе и начал влипать в серьёзные неприятности: кражи, драки, мелкие сделки. Я едва умел писать и при этом считал себя королём.

Моя мать уже не знала, что со мной делать. Я не слушался её, не слышал, не смотрел на неё даже. Но спусковым крючком этой истории стало другое: однажды вечером я отвратительно повёл себя с девушкой из района. Она не захотела мне подыгрывать, и из меня полезло всё самое гнилое. Я унизил её, почти дошло до драки. Это показало меня тем, кем я и был, — насильником, и я ни на йоту не умел вести себя с женщиной.

Огорчение моей матери и тёти было огромным. Они пытались поговорить со мной, упрекнуть меня, образумить, а я оскорбил их и ушёл из дома с друзьями, не оглядываясь. Моя мать плакала. А тётя Касильда, напротив, молчала, стиснув кулаки, пока внутри неё зрела идея.

— Если ты сам ничего не сделаешь, чтобы исправить своего сына, я сделаю это за тебя, — сказала она моей матери тем вечером.

Мать не восприняла её всерьёз. Она считала меня пропащим и могла только плакать. Она махнула рукой, прося оставить её одну. Но именно в тот день моя тётя начала выстраивать свой план.

Она долго обдумывала его в одиночестве. Наказание должно было быть жёстким, болезненным, унизительным. Чем-то таким, что раз и навсегда покажет мне, кто в этом доме главный. Она записала идеи в блокнот и список того, что нужно купить.

Была среда. Она выбрала пятницу, потому что у матери была двойная смена, и весь день она будет на работе. Мы останемся только вдвоём — она и я. Не теряя времени, она сходила в хозяйственный магазин и купила всё необходимое. Продавец наверняка смотрел на неё странно, потому что то, что она брала, годилось, чтобы удерживать человека, но Касильде было всё равно.

В пятницу я проснулся поздно, как всегда, после целой ночи пьянки и идиотских планов с друзьями. Спустился на кухню, сделал себе кофе и сел ничего не делать. Я не помогал по дому ни деньгами, ни делами; я жил за счёт матери и тёти как паразит.

Я только наполовину закончил завтрак, когда услышал, как Касильда зовёт меня из своей комнаты, в другом конце дома. У меня не было ни малейшего желания идти, но любопытство оказалось сильнее. Я нашёл её сидящей на краю кровати в безрукавном платье до колен, открывавшем её мясистые руки. Глубокий вырез показывал начало её огромных грудей, плотно натянутых тканью. Она была серьёзна как никогда.

Она приказала мне войти. Как только я оказался внутри, она поднялась, закрыла дверь и прижала к ней всю спину, перекрыв выход своим телом. Мы оказались заперты вдвоём. Она смотрела на меня пристально, не моргая.

Не говоря ни слова, она сунула руку в карман халата, завязанного на ней, и достала пару длинных жёлтых резиновых перчаток, из тех, что надевают для мытья. Она начала медленно натягивать их, наслаждаясь каждой секундой. Эта сцена напомнила мне те фильмы ужасов, где убийца надевает перчатки перед тем, как действовать, только здесь убийцей была моя тётя. Резина поскрипывала, входя на её толстые руки, сжимая их, подчёркивая каждую складку жира, и от этого звука у меня побежали мурашки. Когда она закончила, то по очереди согнула пальцы и сжала их в ладони, глядя на меня не мигая.

Что, чёрт возьми, она задумала?

Когда она закончила натягивать перчатки, страх взял верх, и я шагнул к двери. Я попытался оттолкнуть её рукой и получил пощёчину прямо в лицо. Перчатка с размаху впечаталась мне в щёку с чудовищной силой.

Хлопок резины разнёсся по всей комнате. Щека горела, и на коже остался влажный отпечаток перчатки.

— Ты никуда не пойдёшь, придурок, — выплюнула она, снова подняв руку в воздух.

Это была не игра. Она дала понять это одним ударом. Я застыл, глядя на ту самую угрожающую ладонь, с которой капала оставшаяся мыльная вода после последних часов работы.

— Ложись на кровать, лицом вниз, немедленно.

Я оцепенел, не реагируя, и последовала вторая пощёчина, такая же сильная, как первая. Обтянутая резиной ладонь на её жирной руке била как резиновый кнут. Щёка пульсировала от боли.

— Подчиняйся, иначе я разобью тебе лицо пощёчинами, ублюдок.

Всё моё высокомерие за секунду свелось к нулю. Я лёг лицом вниз, не понимая, что происходит.

— Что ты собираешься со мной сделать? — спросил я, дрожа.

— Молчи. Не хочу слышать ни слова.

Она взобралась на кровать и навалилась на меня всем весом. Она полностью обездвижила меня; по сравнению с её габаритами я был просто тряпичной куклой под ней. Я чувствовал, как её тяжёлые сиськи придавливают мне лопатки, а пизда, скрытая под платьем, давит в поясницу. Она завела мне руки за спину, и я почувствовал холодный металл на запястьях. Наручники. Настоящие наручники. Она захлопнула их с силой, убедившись, что они туго затянуты, и закрепила их толстым замком к изголовью кровати. Руки у меня оказались согнуты назад, в ужасно неудобном положении.

— Мне больно, отпусти меня, — запротестовал я.

— Я уже устала. Ты будешь держать рот на замке.

Она поднялась и достала из приготовленной сумки вещи: серую упаковочную ленту, толстый собачий ошейник и ещё один замок. Нервы у меня превратились в настоящий страх. Она снова села на меня и затянула ошейник у меня на шее, застегнула его пряжкой и пристегнула к изголовью вторым замком, так что даже со свободными руками я бы не смог его снять. А руки у меня свободными не были.

— Немедленно отпусти меня, ведьма, когда я освобожусь, ты узнаешь, — пригрозил я ей, умирая от страха.

— Ты научишься манерам. У тебя пропадёт вся охота не уважать ни свою мать, ни меня.

Она встала, чтобы снять нижнее бельё. Я видел, как она задрала платье до талии, как стянула огромные белые трусы по толстым бёдрам, как одним движением ноги скинула их с лодыжек. Она скомкала трусы в перчаточной руке и снова опустилась на меня. Поднесла их мне к лицу, и я с ужасом понял, что они грязные, ношеные, с жёлтым пятном в промежности и сильным, кисловатым запахом потной пожилой женской пизды, от которого у меня свело желудок.

— Открой рот.

Я, разумеется, сжал его. Но она поднесла обтянутую резиной ладонь и начала вдавливать ткань между моих губ, проталкивая её кончиками резиновых пальцев, пока не затолкала их полностью, прижимая к языку, чтобы вкус намертво прилип к нёбу. Это был первый раз в жизни, когда я почувствовал себя совершенно униженным. И не только из-за трусов: я обнаружил, что от перчаток исходит собственный запах — запах чистящих средств, которыми моя тётя мыла каждый день, резкий дух уксуса и хлорки. Резина была потёрта, испачкана коричневым от долгого использования, с засохшими следами на кончиках пальцев. Меня мутило, и всё же что-то во мне отметило этот запах — уксус от перчатки, смешанный с кислым запахом её пизды, — чтобы никогда его не забыть.

Она взяла упаковочную ленту и несколько раз обмотала мне ею голову, не экономя, чтобы я не мог выплюнуть кляп. Я попытался оскорбить её, и у меня вырвался лишь приглушённый звук.

— Вот так, тихо сидишь. Ты не больше чем любитель жоп. Где теперь твоя наглость? Твоя мать вернётся только вечером, и никто тебя не услышит. Попробуй, позови на помощь, посмотрим, сможешь ли.

Она связала мне ноги верёвкой и закрепила их за металлический край кровати, слегка раздвинув их, оставив зад голым и раскрытым. Я оказался полностью обездвижен: запястья за спиной, шея закреплена, рот набит вкусом её грязного белья. Ведьма, которую я в детстве назвал ведьмой, стала настоящей ведьмой.

Она подошла к шкафу с абсолютным спокойствием, зная, что я никуда не денусь, и достала толстый тёмный кожаный ремень, один из тех, что она носила поверх платья, чтобы стягивать талию. Она намотала один конец на обтянутую резиной руку и вернулась к кровати. Она стянула мне брюки и трусы до щиколоток и оставила меня голым ниже пояса, с белой задницей на виду.

— Я сделаю то, что должна была сделать очень давно. Я не позволю тебе стать таким же ублюдком, как твой отец. Тебе будет больно, очень больно, но мне плевать. Тебе ведь тоже было плевать на слёзы твоей матери, на проблемы, которые ты создал, и на то, как ты обошёлся с той девушкой.

Она отвела руку назад и обрушила первый удар ремня на мою голую кожу.

Щелчок оглушительно разнёсся по комнате. Я почувствовал полосу огня, пересекающую мои ягодицы от края до края. Хотел закричать, но кляп слишком хорошо работал, и мне оставалось только молча терпеть укус кожи.

— Ты больше никогда не будешь неуважительно с нами обращаться.

Ещё удар. И ещё. Каждый следующий удар ремнём был больнее предыдущего. Резина перчатки, которой она держала ремень, скрипела с каждым взмахом, и к каждому удару она добавляла новое приказание.

— Ты будешь нас во всём слушаться. Будешь помогать по дому и найдёшь себе работу. Завтра ты на коленях попросишь прощения у той девушки. Знаешь, что будет, если не подчинишься? Я вернусь, свяжу тебя и снова разобью тебя ремнём.

Между ударами она вставляла два пальца в перчатке мне в заднюю щель, до самого ануса, чтобы напомнить, что и это тоже в её власти. Грязная резина касалась сжатого отверстия, а потом возвращался ремень. Я в конце концов расплакался как ребёнок, безутешно, с содранной, живой задницей, исполосованной красными, распухшими линиями. Это длилось вечность — пятнадцать или двадцать минут. Когда она закончила, то сняла перчатки, убрала их в карман халата и оставила меня связанным и с кляпом во рту на кровати.

— День для тебя будет очень долгим. Я вернусь позже и мы продолжим. Это только начало.

Перед тем как уйти, она достала из шкафа синий пакет. Внутри была гибкая тонкая резиновая трубка, такая, какую используют для подачи газа. Она купила её специально, зная, какую боль она причиняет.

— Когда я вернусь, посмотрим, что сломается первым — твоя задница или резина, — вынесла она приговор и заперла дверь на ключ.

***

Я провёл часы в запертой комнате, неподвижный, с кляпом во рту, прокручивая всё в голове. Задница горела, запястья болели, вкус этой ткани заполнял мне рот. Пятно её выделений на трусах таяло у меня на языке, смешиваясь со слюной, и я уже не понимал, вызывает ли это у меня отвращение или я сознательно это глотаю. И всё же в какой-то момент начало пробиваться чувство, которого я не понимал.

Я обнаружил, что у меня стоит как камень, что член твёрдый, как камень, зажатый между животом и простынёй. Твёрже, чем когда-либо в жизни. Каждый раз, когда я пытался шевельнуться, чтобы ослабить боль в заднице, головка тёрлась о ткань, и по спине до самого кляпа поднимался разряд удовольствия. Это не имело никакого смысла — чувствовать такое внутри боли и унижения, — но это было. Я непроизвольно толкал бёдра, тёрся о матрас как пёс, и ненавидел себя за это, а остановиться всё равно не мог. Я решил, что подумаю об этом позже.

Когда она вернулась, первое, что она сделала, — снова натянула перчатки. Снова скрип резины, медленно входящей в её руки, и снова этот уксусный запах. Она дёрнула за конец одним резким движением.

— Я тебя предупреждала. Теперь тебе будет ещё больнее. Ты будешь реветь как избалованная девчонка, а мне будет всё равно.

Перед тем как начать, она наклонилась надо мной и провела двумя обтянутыми резиной пальцами по распухшей заднице, прощупывая каждый рубец, нажимая на них по одному. Каждый раз, когда она давила на очередную отметину, я вздрагивал, а она тихо смеялась. Она засунула резиновый большой палец мне в анус, без смазки, до сустава. Я заёрзал, вгрызся в кляп, застонал приглушённо. Она медленно вынула палец и вытерла перчатки о мои ягодицы.

— Тут тоже научишься, если придётся. Но сегодня будет вот это.

Она подняла резиновую трубку и обрушила её на мою уже истерзанную кожу. Боль была бесконечно хуже, чем от ремня. Тонкая резина была более жестокой; она жгла и колола одновременно по прежним следам. Она хлестала снова и снова, без жалости, со всей накопленной яростью. Трубка свистела, разрезая воздух, и лопалась о плоть, оставляя красные борозды, которые тут же набухали.

— Тупой сопляк. Сегодня ты узнаешь, что такое боль. Ту самую, которую ты даёшь нам.

Я снова плакал, в точности как она и обещала, молча, заглушённый кляпом. Я узнал, что означает слово беспомощность: ничего не можешь сделать, не можешь шевельнуться ни на миллиметр, получаешь удар за ударом без малейшей возможности защититься. И я с ужасом для себя обнаружил, что член не опускался ни на секунду. Чем сильнее она била, тем глубже головка вдавливалась в матрас, тем больше капля предэякулята стекала с конца, пропитывая простыню.

— Слушай меня внимательно, — сказала она, приблизив своё лицо к моему. — С сегодняшнего дня ты будешь слушаться свою мать и меня без единого слова. Иначе я надеваю перчатки, беру резину и хлещу тебя, пока ты не поймёшь. Связанный и с заткнутым ртом. Ты понял?

Я не мог ответить, поэтому кивнул настолько, насколько позволял ошейник. Я неуклюже показал лицом, что понял.

— Вот и хорошо, так мне нравится. Ещё раз ослушаешься — в следующий раз будет намного хуже.

Перед уходом она протянула обтянутую резиной руку и скользнула ею под моё тело, прощупывая пространство между животом и простынёй. Она нашла то, чего опасалась. Обвила резиновыми пальцами мой стояк, сжала его, один раз встряхнула.

— Ну надо же. Так тебе нравится, да, поросёнок? У тебя и то стоит. Я так и думала. Извращенец ты.

Она резко отпустила его с резиновым щелчком, который причинил мне боль сильнее любого удара ремнём, и вышла из комнаты, тихо посмеиваясь.

Она ушла снова, оставив меня запертым до вечера. У меня было ещё много часов на размышления, и чем больше я думал, тем меньше понимал. У меня всё ещё стоял, член пульсировал о матрас, сочась предсеменем на уже запачканную простыню. И дело было не в страхе: это было притяжение. Она сломала меня ударами, унизила самым мерзким образом, а я не мог перестать думать о её ношеных перчатках, о запахе уксуса, о их шершавом прикосновении, о том моменте, когда она сжала мой член своей резиновой ладонью. Вместо того чтобы возненавидеть их, я их желал. Я хотел снова почувствовать их на своей коже, на лице, во рту, вокруг члена. Я хотел, чтобы она снова подошла ко мне в них.

Я начал двигать бёдрами по матрасу, сначала медленно, словно это делал не я. Простыня сдирала только что образовавшиеся корочки с рубцов, и каждое трение причиняло боль, а вместе с тем поднимало моё возбуждение ещё на ступень выше. Я толкался, тёр головку о ткань, представлял, как перчаточная ладонь снова обхватывает меня, сжимает, встряхивает. Я представил её и у себя во рту, заткнувшую мне рот резиной, заставляющую лизать пальцы, только что побывавшие у неё в старой пизде. Я представил те грязные трусы, снова оказывающиеся у меня на языке.

Не трогая себя, только с этими образами в голове и жгучим трением простыни о член, я кончил. Я почувствовал, как семя хлынуло горячими толчками, зажатое между животом и матрасом, пропитывая мне кожу. Я полностью залил простыни, густой спермой, смешавшейся с потом и слезами. И как только я перевёл дыхание, меня охватила новая потребность: чтобы она ничего не заметила, чтобы не узнала, что её наказание во мне пробудило. Чтобы не увидела липкую лужу под моим животом. Хотя по тому, как хорошо она сжала мою перчаточную плоть, уходя, она уже и так всё прекрасно знала.

Я не понимал ничего из того, что чувствовал, но совершенно ясно знал, что хочу почувствовать это снова. Не в тот день и не на следующий — задница у меня была разбита, а её угрозы были настоящими, — но когда-нибудь. Я хотел, чтобы она снова связала меня, заткнула мне рот своими трусами, наполнила мне задницу резиновыми пальцами, и на этот раз ещё и вытащила бы его и заставила меня кончить до конца в перчатке.

***

Когда она вернулась в последний раз, на ней уже были перчатки; может быть, она не снимала их с тех пор, как ушла. Она подошла сзади и крепко схватила меня за затылок, скручивая резиной так, что из меня вырвался приглушённый стон. Потом свободной рукой она опустилась между моих ног и ощупала яйца, проверяя холодную липкую лужу, которая осталась у меня под животом.

— Смотри, что сделал этот сопляк. Он кончил как сучка прямо в собственном наказании. Любитель жоп, свинья, извращенец. Ты ведь ничего не понял, да? Ну ничего, мы ещё разберёмся.

Она вонзила два пальца в перчатке мне в воспалённый анус, до самого дна, и зашевелила ими. Я почувствовал давление и боль, но также, к своему собственному стыду, ещё один укол удовольствия, от которого я непроизвольно сжал перчатки внутри задницей. Она это заметила.

— Да, господин. Ты прекрасно всё понял. Этот зад будет моим каждый раз, когда мне вздумается.

Она медленно вынула пальцы, поднесла их к носу, брезгливо сморщилась, делая вид, что ей противно, и поднесла их мне под кляп, чтобы я тоже почувствовал запах. Резина, испачканная потом и моими внутренностями, заполнила мне ноздри.

— Я сейчас тебя развяжу. Твоя мать вот-вот придёт. Ты встретишь её вежливо и извинишься за всё. Дашь ей понять, что собираешься измениться. И я скажу это один раз: ещё одно неуважение, ещё одно ослушание — и то, что было сегодня, покажется тебе детской забавой.

Она сняла с меня наручники, верёвки и ошейник. Прежде чем вынуть кляп, она взяла меня за подбородок перчаточной рукой и сжала щёки, пока у меня не открылся рот до конца.

— Ты всего лишь любитель жоп. В следующий раз они могут быть ещё грязнее. Может, я даже не сниму их, прежде чем сунуть тебе их: может, я сама вытащу их перед тобой после того, как ношу их весь день. Осмелься ослушаться, и убедишься.

Прежде чем она помогла мне натянуть штаны, она дала мне последнюю пощёчину по заднице раскрытой перчаточной ладонью. Боль по рубцам была такой чудовищной, что из глаз вырвались ещё две слезы. И всё же, пока я дрожащими руками застёгивал ремень, член у меня снова поднялся под тканью.

Пришла моя мать, и я ждал её у двери, как мне было велено. Я попросил у неё прощения с такой кротостью, какой она во мне никогда не знала, и пообещал больше никогда не грубить ей. Пока я говорил, я косился на тётю Касильду, стоявшую в нескольких метрах позади и тихо ударявшую ладонью по одной из перчаток. Мать растрогалась до слёз. Впервые за многие годы этот вечер был для неё счастливым.

Я собирался уйти к себе, измотанный, когда Касильда остановила меня.

— Не так быстро. Сегодня ты ничего не ел, и я не собираюсь позволить тебе заболеть. Помнишь тарелку, которую ты на днях швырнул на пол, оскорбляя нас за то, что тебе не понравилось?

— Да, тётя. Помню. Мне очень жаль, — ответил я вежливей некуда, чувствуя, как тело снова предаёт меня и член опять набухает в штанах.

Я увидел, как она снова надевает перчатки, и снова скрип резины вызвал у меня мурашки по коже — наполовину страх, наполовину желание. Она пристально смотрела на меня, с полуулыбкой, проводя обтянутыми резиной пальцами по губам, словно облизывалась.

— Ты съешь всё с моей руки, без единого слова. А потом поднимешься со мной в мою комнату. Из-за тебя ещё остались простыни, которые надо поменять, поросёнок. И на этот раз я не отпущу тебя так легко.

И я понял, пока грязная резина приближалась к моему рту, а запах уксуса снова заполнял нос, что тот день ещё не успел закончить менять мою жизнь. Он только начал это делать.