Мы вернулись из Осаки с секретом, вытатуированным на коже

Когда мы вышли из студии, нас снова потащили в медпункт, словно мы были трофеями, облепленными потом. Лусия висела у меня на руках без сил, бедра дрожали, а спину пересекали следы веревок и ударов, заполнивших последние три часа перед камерами. Пара, против которой мы соревновались, — рыжая и ее муж, профессиональные доминанты из Берлина, — уже была молча уведена. Видимой победительницей была только она, и единственным доказательством ее победы было тело, которое я нес к своей груди.

Коридор студии все еще дрожал от гула публики и скрежета машин. Когда мы вошли в белую комнату, залитую мерцающим светом люминесцентных ламп, будто обвиняющих глаз, тишина обрушилась на нас как удар кувалдой.

— Себастьян... мы выиграли, — пробормотала Лусия мне в шею. — Но я не чувствую ног.

Медсестра подъехала со своей привычной тележкой: шприцы, холодные компрессы, заживляющие мази, густой крем с запахом эвкалипта. Она принялась приводить в порядок этот кошмар с той же деловитостью, с какой техник привык работать на шоу. Следы на ягодицах Лусии распухли и стали похожи на лиловые борозды; кожа клитора все еще пульсировала под льдом. Ей вкололи мягкое успокоительное и оставили отдыхать лицом вниз, тяжело дышащей, пока монитор показывал медленный пульс.

Тогда вошел Хаяси, в безупречном костюме и с той улыбкой, от которой у меня уже начиналась хроническая тошнота. Он остановился у изножья кушетки, сложил руки, как благожелательный врач, и с раздражающе спокойным видом выдал бомбу.

— Еще раз поздравляю, Себастьян, Лусия. Вы стали звездами программы. Но контракт продлевается еще на сорок пять дней. Это стандарт для победителей: восстановление и продвижение. Страница 492 документа, который вы подписали.

У меня кровь застыла в жилах.

— Мы выиграли. Мы уходим прямо сейчас.

— Вы подписали. Здесь это законно. Если продержитесь в хороших отношениях, в конце получите еще двести тысяч долларов. Если нет... ну, вы понимаете.

Ярость поднялась к горлу, но я увидел, как Лусия шевельнулась под простыней, все еще под действием седативного, и рухнул обратно в стул. Выхода не было. Снова контракт держал нас в ловушке, как мышей в капкане, который мы сами и захлопнули.

***

Следующие четыре недели были записанным на пленку чистилищем, к удовольствию миллионов. Медпункт превратили в площадку для жесткой реалити-съемки. Камеры были в каждом углу, на потолке, на штативах, в ванной. Крошечные объективы, не моргавшие даже ночью. Они вели прямой эфир, без перерыва, этот «интимный дневник чемпионов», который Хаяси продвигал как «человеческую сторону программы». Чистейший вуайеризм, замаскированный под эмпатию.

Первые ночи Лусия проводила в полусонном состоянии, на капельнице и успокоительных. Каждый раз, когда она, хромая, пыталась пойти в туалет, камеры следовали за ней. Когда она раздевалась, чтобы залезть в ванну, живые чаты взрывались похабными комментариями на шести языках. Смотрите, как у нее до сих пор дрожит кожа, писали. Смотрите на следы. Смотрите на татуировку.

Татуировка была финальной подписью программы: черный штрихкод, выжженный на лобке каждой победительницы, прямо над лобком Венеры, словно клеймо собственности канала. Кожа вокруг линий все еще была воспалена, и каждый раз, когда она садилась, чувствовала жжение воспоминания.

— До каких пор они будут на нас смотреть? — спросила она меня одной ночью, пока я обнимал ее сзади на двухместной кушетке.

— Пока им не надоест. Или пока мы не научимся не давать им ничего.

Мы научились двигаться, не прячась. Обрабатывать раны, не плача перед объективами. Шептать друг другу на ухо то, чего не должны были услышать другие. Я втирал ей крем в спину, след за следом, пока комментаторы говорили, что мы похожи на двух влюбленных заключенных. Она поворачивалась и целовала меня, не спрашивая разрешения у камеры. Это был наш маленький акт власти над единственным, что еще оставалось нашим.

***

Последние две недели были сплошным маркетингом. Нас вывели из медпункта — Лусия все еще хромала, одетая в свободную одежду, едва скрывавшую следы, — и таскали из программы в программу. Мы были «латиноамериканскими первопроходцами», звездами ночных ток-шоу.

— Лусия, расскажите: каково это — быть победительницей? Покажите нам медали чести!

Она приподнимала край блузки ровно настолько, чтобы показать желтые синяки на бедрах, розовые шрамы на боку, штрихкод, навсегда отпечатанный на коже. Зрители ахали и аплодировали так, словно видели святую, выставляющую свои раны напоказ.

— Это больно, — бормотала она сломанным голосом, — но ради нас, ради того, что мы получили, оно того стоило.

Я обнимал ее за талию и добавлял заученную фразу:

— Мы выжили ради любви.

Это было шоу. Вопросы были написаны заранее. Камеры делали крупные планы татуировки, бедер, шеи, а Хаяси появлялся на экране по видеосвязи и подмигивал. «Наши первопроходцы. Программа скоро выйдет в Латинскую Америку». Каждый раз, когда он повторял эту фразу, Лусия сжимала мне руку так, что в ладони оставались следы ногтей.

В конце тура сделали официальное фото для «зала славы» студии: Лусия стоит на белой площадке, ноги слегка разведены, вспышка ловит штрихкод на ее все еще припухшем лобке. Снимок повесили среди золотых рамок с другими победительницами — женщинами разных национальностей, у всех одна и та же натянутая улыбка и один и тот же точный знак.

— Добро пожаловать в клуб, — сказал ей Хаяси.

Она не ответила. Только медленно провела рукой по лобку, словно хотела убедиться, что шрам все еще там.

***

Чек пришел на последней неделе. Почти миллион долларов в общей сложности: приз турнира, продление, бонусы за аудиторию, выплаты за интервью. Хаяси потирал руки в лимузине, который вез нас в аэропорт.

— Вы заработали состояние. И мы тоже, благодаря вам. Возвращайтесь когда захотите. Латинская Америка... программа скоро придет и туда, а?

Его подмигивание ледяной иглой вошло мне под кожу. Мы с дрожью поднялись в самолет, с чеком в сумке Лусии, как с мертвым грузом. Приземлились дома на закате, будто мир не изменился. Но изменилось все.

***

В квартире нас ждали как сломанных героев. Мои свекры и родители собрали детей в гостиной, с шариками и криво натянутым плакатом: «Добро пожаловать, чемпионы!» Бруно, Камила и Матео побежали к нам с криками, личики светились чистым восторгом, не ведая о бездне, через которую мы только что прошли.

— Мам! Пап! Вы привезли подарки!

Мы загрузили чемоданы игрушками — огромными роботами для Бруно, кукольным домом для Камилы, электрическим поездом для Матео, купленными на грязные деньги, но отчаянно нужными, чтобы стереть тени. Лусия с трудом опустилась на колени и обняла всех троих сразу, прикусывая губы, чтобы не расплакаться, пока лобок жег под юбкой.

— Да, мои хорошие. Мы выиграли. Это было долгое приключение. Смотрите, какие игрушки.

Моя свекровь похлопала меня по спине и прошептала:

— Деньги... долгов больше нет. Все оплачено.

Но в ее взгляде я увидел вопрос, который никто не произносил вслух. Что там произошло?

Ужин превратился в вихрь поверхностных разговоров. Рис, отбивные, домашний хлеб. Все пахло домом. Но дети не переставали спрашивать.

— Пап, а в Японии есть настоящие роботы? Почему мы не можем смотреть программу по телевизору?

— Это для взрослых, чемпион. Взрослые дела. Как конкурс вопросов, который идет очень долго.

— Мам, а почему ты плакала по телефону? — спросила Камила, широко раскрыв глаза. — Тебя щекотали, и это чесалось?

Лусия напряглась. Рука, державшая вилку, начала дрожать. Она поцеловала ее в лоб с улыбкой, которая была скорее гримасой, чем чем-то еще.

— Иногда игры длятся слишком долго, любовь моя. Но уже все. Теперь мы дома.

Матео, самый молчаливый, поднял голову от электрического поезда.

— Мам, а игра больно делает?

Она сглотнула. Я перевел разговор на огни поезда, на скорости, на туннели, которые можно было строить в столовой. Придумал волшебных лошадей, скачущих между небоскребами, клоунов, раздающих золото, фейерверки над морем. Каждый вопрос был ножом: невинным, но острым.

***

Когда в доме стало тихо, дети уснули, а эхо их смеха растворилось, мы рухнули на диван. Финансовые проблемы были решены. Долги погашены, отложены деньги на университет для детей, подушка безопасности, которая впервые за годы позволяла нам дышать. Но облегчение было тонкой вуалью над черной ямой.

— Это стоило того? — прошептала она мне в темноте спальни, положив голову мне на грудь.

Я поцеловал шрам у нее над бровью — метку, которую она получила в первую же ночь, еще до камер, когда мы все еще думали, что контракт — это просто бумага.

— Ради них — да. Но клянусь, больше никогда.

Она подняла блузку, обнажая лобок. Штрихкод все еще был там, черный на фоне все еще розовой кожи. Я медленно провел пальцем по линиям, по одной, словно мог стереть их подушечкой пальца. Она вздрогнула, но не убрала мою руку. Я опустил голову и положил губы на татуировку, медленно посасывая горячую кожу, проводя языком по каждой черной полосе, будто мог вылизать их до конца. Лусия выдохнула хриплый стон, вцепившись пальцами мне в волосы.

— Себастьян... медленно.

— Всю ночь, если хочешь.

Я стянул с нее блузку через голову и расстегнул бюстгальтер зубами, кусая кожу между грудями. Ее груди вырвались на свободу, все еще отмеченные веревками студии, соски темные и твердые, словно ждали этого момента весь полет. Я взял их в рот по очереди: сначала нежно, потом жадно, высасывая сосок целиком до ареолы, слегка прикусывая, чтобы вырвать из нее хриплый вздох, отозвавшийся в груди прямо у меня на губах. Она впилась ногтями мне в затылок и выгнула спину, требуя еще.

— Сильнее, — прошептала она. — Соси сильнее. Мои снова.

Я стянул с нее юбку по бедрам и снял ее, не прекращая сосать груди. Под ней ничего не было. Ее промежность уже блестела в полумраке, опухшая, влажная, с коротко подстриженным лобком, обрамлявшим татуировку, как подпись, которая теперь снова была моей. Я раздвинул ей ноги обеими руками и провел языком по всей вульве, снизу вверх, задержавшись кончиком на клиторе. Лусия вздрогнула, из нее вырвался высокий стон, и бедра дернулись мне в лицо.

— Ай, любовь моя, вот так... вот так, лижи, лижи медленно...

Я остался там, между ее бедер, вылизывая ее киску, будто это было единственное, что я ел за все эти годы. Я лизал ее внутренние губы одну за другой, сосал их между губами, глубоко вводил язык и водил им кругами. Она дрожала, тяжело дышала, тянула меня за волосы, требуя больше. Я закинул ей ноги на плечи и вдавил рот в клитор, безжалостно сосая его, пока двумя пальцами входил в ее киску, нащупывая внутри то мягкое место, от которого она начинала извиваться. Лусия закричала, прижимая одну руку ко рту из-за детей, а другую вцепив в мои волосы.

— Я сейчас кончу, я сейчас кончу... не останавливайся, Себастьян, боже, не останавливайся...

Я не остановился. Я сосал ее клитор всем ртом, языком, губами, пока пальцы входили и выходили из ее промокшей киски. Я чувствовал, как стенки смыкаются вокруг моих пальцев, как все ее тело напрягается, будто канат перед разрывом. Она кончила с приглушенным криком, подняв бедра с кровати, ее пульсирующая промежность дрожала у моего рта, заливая горячей влагой, которая стекала ей по заднице и мочила мне подбородок. Я продолжал медленно вылизывать ее, пока она не начала корчиться от переизбытка и не оттолкнула мою голову, задыхаясь.

— Иди сюда. Иди. Хочу отсосать тебе.

Я встал перед ней на колени, уперев руки в спинку кровати, и поднес член к ее губам. Он стоял с того момента, как я сорвал с нее блузку, пульсировал, головка уже была мокрой. Лусия взяла его обеими руками, на секунду посмотрела на него так, словно это был священный предмет, и целиком взяла в рот. Я почувствовал горячую глотку, сжимающую головку, язык, обвивающий меня, и мне пришлось стиснуть зубы, чтобы не кончить сразу же. Сначала она сосала медленно, поднимая и опуская рот по всему стволу, облизывая и посасывая яички, сплевывая слюну на член и дроча меня, глядя мне в глаза.

— Смотри на меня, — попросил я хриплым голосом. — Смотри на меня, пока ты мне отсасываешь.

Она уставилась мне в глаза и ускорилась. Мокрые звуки ее рта заполнили спальню, эти развратные хлюпанья, которых у нас никогда не было в студии, потому что рядом всегда был микрофон. Теперь они были только для нас. Только для нас. Я взял ее за затылок обеими руками и начал трахать ее рот, медленно, входя до самого конца. Она поддалась, с глазами, полными слез, но не отстраняясь, сглатывая вокруг моего члена, пока я трахал ее горло.

— Трахни меня, — задыхалась она, когда я вынул член из ее рта, и на подбородке повисла нитка слюны. — Трахни меня уже, Себастьян. Хочу чувствовать тебя внутри. Моего. Только моего.

Я толкнул ее на матрас и развел ей ноги широко-широко. Провел головкой по ее промокшей киске сверху вниз, задевая клитор, пока она не выгнула спину и не обругала меня сквозь зубы. Потом я толкнулся. Входил медленно, погружаясь в ее горячую киску сантиметр за сантиметром, чувствуя, как она сжимает меня, как подстраивается под меня после стольких недель, когда мы были рядом, но все равно далеко. Лусия протяжно застонала, прикусив губу, чтобы не закричать, и вонзила пятки мне в спину, чтобы я вошел до конца.

— Всего... всего целиком, — прошептала она. — Трахни меня, как будто это в первый раз.

Я начал двигаться, сначала трахая ее медленно, длинными толчками, которые вырывали у нее стон каждый раз, когда я доставал до самого дна ее киски. Она обхватила меня и ногами, и руками, впиваясь ногтями мне в спину, прижимая мой рот к шее и кусая там, где ни одна камера не могла увидеть. Я схватил ее за ягодицы обеими руками, сжал так, что поверх старых следов появились новые, и ускорился. Хлюпанье мокрой киски о мой пах, резкие удары бедер о матрас, ее приглушенные стоны у моего плеча... все это было нашим. Все. Впервые за пятьдесят с лишним дней.

— Переверни меня, — попросил я. — Хочу видеть твою задницу.

Я вышел из нее и перевернул ее лицом вниз. Поднял ей бедра и раздвинул ягодицы большими пальцами, обнажив распухшую киску и анус, на котором еще оставались красные следы. Я провел языком по обоим отверстиям, сначала по анусу, потом по киске, пока она стонала в подушку и выгибала спину, требуя еще. Потом снова вошел в нее членом сзади, одним мощным толчком, схватив ее за бедра обеими руками. Я трахал ее жестко, с жадностью, вырывая из нее стоны, которые ей приходилось заглушать, кусая подушку.

— Вот так, — задыхалась она. — Вот так, сильнее, Себастьян, трахай меня сильнее, вытащи из меня все, что они со мной сделали...

Я схватил ее за волосы и оттянул ей голову назад, чтобы шептать на ухо, продолжая вколачиваться в нее.

— Ты моя. Только моя. Никто тебя больше не тронет.

— Твоя, — повторила она сломленным голосом. — Твоя, твоя, твоя. Кончи в меня. Хочу чувствовать тебя внутри.

Я просунул руку под ее тело и нашел клитор двумя пальцами. Становился по нему в такт толчкам, быстро, настойчиво, продолжая трахать ее сзади. Лусия почти сразу снова кончила, ее киска сжала мой член волнами, все ее тело затряслось у меня в руках, и эта дрожь потащила и меня вслед за ней. Я вошел до самого конца и кончил внутрь, с длинным стоном, прижатым к ее затылку, чувствуя, как сперма выходит по краям ее киски и стекает по бедру, пока она все еще вздрагивала подо мной.

Мы долго лежали неподвижно, мой член все еще был внутри, мы тяжело дышали. Потом я опустился рядом и притянул ее к своей груди. Лицо у нее было мокрое — не знаю, от пота или от слез. Я медленно гладил ей спину, проводя пальцем по каждому шраму, как по строкам одной и той же поэмы.

Мы занимались любовью так — без спешки, без приказов и без публики — три раза той ночью. Впервые за пятьдесят с лишним дней моя рука, скользившая по ее бедру, не была приказом Хаяси и не была частью камерного сценария. Она была моей. И ее ответ — этот приглушенный звук у моей шеи — тоже был ее. Мы снова учились прикасаться друг к другу без чьего-либо разрешения и обнаружили, что после бездны желание все еще было там, другим, более тихим, более глубоким.

***

Мы убрали копии всех программ в черную коробку в шкафу в коридоре, рядом с пустыми чемоданами. Мы не решились их выбросить. Это было грубое напоминание, осязаемое доказательство на случай, если однажды нам понадобится справедливость или, просто, чтобы не забыть, что мы выжили.

Страх преследовал нас каждую ночь. А если однажды программу покажут на каком-нибудь латиноамериканском канале, с нашими настоящими именами, и дети это увидят? А если Хаяси выполнит свое обещание и высадится у нас в городе с новыми камерами? Самым тяжелым было знать, что когда-нибудь нам придется рассказать им правду — когда они подрастут, когда спросят о странных звонках или о шрамах, которые я закрывала даже дома.

Но в ту ночь, обнявшись в постели, с запахом дома, наконец окружавшим нас, мы решили не думать о завтра. Я гладил ее по волосам, пока она не уснула. Она, уже во сне, пробормотала что-то, чего я не понял. Снаружи начался дождь, и дом, казалось, дышал вместо нас.

Тени всегда возвращаются. Но на этот раз — еще нет.