Самый унизительный приказ, который я выполнила ради своего бывшего хозяина

Меня зовут Лусия. Мне тридцать семь, я разведена и, хоть это и звучит как избитая фраза, после развода я узнала о себе больше, чем за двенадцать лет брака. Я открытая, я любопытная и уважаю чужие желания, если уважают мои. То, что я сейчас расскажу, случилось несколько недель назад, и я до сих пор не знаю, жалею ли об этом.

В 2022 году у меня был любовник в офисе. Андрес, так я буду называть его здесь, был на несколько лет старше меня. Сейчас ему около пятидесяти семи. Он из тех мужчин, что входят в переговорную и, не сказав ни слова, меняют температуру воздуха. Низкий голос. Широкая спина. Взгляд, который не спрашивал — приказывал. Он не был особенно высоким или красивым, но уверенность делала его притягательным куда сильнее, чем большинство моих ухажёров.

У нас всё началось жёстко уже в первую ночь. Мы сбежали в отель на окраине после корпоратива, и как только за нами закрылась дверь, он уже прижал меня к стене, одной рукой схватив за горло, а другой резким рывком задрав мне юбку. Он стянул с меня трусики без всяких церемоний и бросил на пол. «Ты вся мокрая, шлюха», — сказал он мне на ухо и вогнал в мою пизду три пальца до костяшек. Он трахал меня рукой, а сам без остановки шептал всё, что сделает со мной этой ночью, каждую грязную вещь, с той же естественностью, с какой другой человек заказал бы завтрак. Его член не был очень длинным, зато был толстым как сжатый кулак, и когда он наконец вогнал его в меня, согнутую на кровати и с запястьями, связанными за спиной его собственным галстуком, я почувствовала, как во мне раскрывается всё тело. Он долбил до упора, сухо, задавая ритм раскрытой ладонью по моей заднице, и каждый удар вырывал у меня крик, который он глушил, засовывая мне в рот два пальца. Он заставил меня сосать их, пробовать себя на вкус, потом опуститься на колени на ковролин и отсосать ему, пока он не кончил мне в лицо. Он наклонился, облизал сперму у меня со щеки, языком втолкнул её мне в рот и заставил проглотить, глядя прямо в глаза. Та первая ночь задала форму всему: связывание, трах в задницу без смазки, по три-четыре разрядки подряд, укусы изнутри бёдер, которые держались у меня неделю, пальцы в заднице, пока он трахал меня в пизду, слова, которые на чужих губах звучали бы унизительно, а на его — будто были созданы именно для моего тела. Когда он называл меня шлюхой, я слышала только его голос, а не само слово.

К несчастью, однажды утром его перевели в Лозанну. Повышение. Ему предложили руководить швейцарским филиалом, и он уехал почти не предупредив меня. Первые месяцы мы пытались что-то удержать сообщениями, но он становился всё более отстранённым. Фразы по три слова. Голосовые на сорок секунд о скучных совещаниях. Через полгода он отвечал уже только на два из десяти моих сообщений. Через девять месяцев перестал отвечать совсем.

Я продолжила жить своей жизнью. Вернулась в Tinder, перебрала череду приключений на одну и две ночи, мужчин, которых уже не помню. У кого-то член был длиннее, чем у Андреса, но ни у кого не было ни таких рук, ни такого голоса. Они трахали меня вежливо, быстро кончали и вежливо уходили. Никакой продолжительности. Андрес оставил после себя недосягаемую планку, и я, так и не признав этого вслух, сравнивала с ним всех.

Пока осенью прошлого года он не вернулся.

Он вернулся не как коллега. Он вернулся как заместитель генерального директора, мой начальник на две ступени выше. Я столкнулась с ним в первый же понедельник в коридоре, между иностранными делегациями и закрытыми совещаниями. На нём был сшитый на заказ серо-сланцевый костюм и новые седые виски. Он прошёл мимо меня, даже не взглянув, словно я была просто ещё одним предметом мебели в офисе. Во вторник он повторил то же самое. И в среду. И в четверг.

В пятницу я написала ему. Руки дрожали, когда я нажимала «отправить».

— Привет, Андрес. Я знаю, что теперь я для тебя существо низшего порядка (я всегда им была). Если когда-нибудь захочешь поговорить вне работы, я здесь.

Он не ответил. Прошли выходные, прошла следующая неделя, потом ещё одна. Я уже решила, что это останется очередной моей глупостью, когда во вторник ближе к вечеру на экране телефона появилось его имя.

— Привет, Лусия. Надеюсь, у тебя всё хорошо. Сегодня вечером я позвоню.

Остаток дня я прожила в невозможном состоянии. Поужинала почти ничего, сделала вид, что смотрю сериал на диване, каждые три минуты проверяла телефон. Перед ужином я засунула два пальца в пизду, думая о его голосе, и кончила на диване, свободной рукой сжав сосок до боли. Он позвонил после двенадцати. Его голос по-прежнему обладал той самой качественностью, от которой меня сразу тянуло к животу, а из живота — к пизде.

— Привет, шлюха.

— Привет, Андрес. Спасибо за «шлюху». И за твое общее презрение. Ты собираешься рассказать мне, как у тебя дела и как ты?

Повисло долгое, выверенное молчание. Его фирменное. Я выдержала. Я знала, что любое моё нетерпение обернётся против меня.

— У меня всё хорошо, — наконец сказал он. — Швейцария была хорошей главой. Но мне этого не хватало.

— Этого — да. Не меня.

— Именно. Хотя и твоя задница тоже, если уж не врать.

Одно дело — быть его покорной три года назад, в тех гостиничных вечерах, где всё было заранее оговорено и обговорено нами обоими. И совсем другое — это новое унижение, бесплатное, без контракта и без страховки. Во мне всё путалось: злость и желание. Пизда пульсировала, пока он продолжал своё. Я хотела перевернуть разговор. Хотела, чтобы этот мужчина, пусть на секунду, показал мне тоску. Это был вызов.

Ничего не вышло. Он продолжал говорить о себе, о своём повышении, о своих выходных на лыжах в Альпах. Он не спросил меня ни о чём. Я три раза хотела повесить трубку. Прежде чем я это сделала, он бросил фразу:

— Во сколько ты обычно ходишь в туалет по утрам?

Я застыла. Не из-за вопроса. Из-за того, как он его задал — нейтрально, как будто спрашивал расписание автобуса.

— Что? Ты серьёзно спрашиваешь то, что, кажется, спрашиваешь?

— Да, шлюха. Если хочешь меня увидеть, отвечай.

— В восемь, обычно. Перед тем как идти в офис. Ты свинья.

— Хорошо, Лусия. Слушай. Завтра в семь пятьдесят пять ты откроешь дверь своей квартиры и оставишь её прикрытой. Разденешься догола, до трусиков, прямо в коридоре. Пойдёшь в ванную. Оставишь дверь открытой. Сядешь на корточки над плиткой, спиной к коридору, широко разведёшь колени и выставишь задницу к двери. Я войду, закрою её и подойду к ванной. Когда почувствуешь меня сзади, можешь начинать.

— Манель… Андрес, — поправилась я и возненавидела себя за оговорку. — Теперь тебя уже не устраивает связать меня, плюнуть в меня или назвать шлюхой? Это вот за этим ты пришёл просить? Ты больной.

— До завтра.

И он повесил трубку.

***

Я провела ночь, которую предпочла бы не помнить. Я обдумывала это тысячу раз. Я не собиралась этого делать. Это было нелепо, это было больно, это была худшая форма продаться за чужую прихоть. Это был он. Это был его голос. Это было подозрение, что, если я скажу «нет», я потеряю его навсегда и ещё три года буду искать его в каждом мужчине, с которым сталкивалась бы в коридоре. К трём ночи я уже дрочила себе дважды, лёжа на животе, с пальцами, глубоко утопленными в пизде, и большим пальцем другой руки, прижимающим мне жопную дырку, представляя, как он дышит мне в затылок.

В семь прозвенел будильник, хотя я уже давно не спала. Завтрак у меня был как каждое утро: фрукты, клетчатка, большая чашка кофе. Руки слегка дрожали, когда я наливала молоко.

В семь сорок я убрала тарелки и оставила их в раковине. В семь сорок пять я села на кухонный стул и поняла, что мокрая. Это был не страх. Это было предвкушение. Трусики промокли от выделений, пизда набухла, а соски стали такими твёрдыми, что проступали под футболкой. Я сделаю это. Я правда это сделаю.

В семь пятьдесят я открыла дверь квартиры, не заперла замок и поставила на пол коробку из-под обуви, чтобы сквозняк не захлопнул дверь. Я разделась в коридоре, сложила одежду комом на стуле, включая мокрые трусики. Потом босиком и голая дошла до ванной. Паркет был холодный. По всему телу поднялись волоски, а соски стали ещё жестче.

В семь пятьдесят пять я уже была внутри, на корточках, опираясь на стопы, с широко разведёнными коленями, с открытой задницей к двери и спиной к коридору. Зеркало над раковиной было прямо напротив, и на миг я увидела себя в нём: волосы всё ещё растрёпаны, маленькие груди свисают вперёд, соски торчат, живот напряжён, тонкая блестящая дорожка смазки стекает по внутренней стороне бедра до самой плитки. Моё отражение вернуло мне гримасу, которую я не смогла расшифровать.

Щёлкнул замок входной двери.

Я услышала, как он положил ключи на консоль. Услышала его шаги. Я узнаю этот его ритм — медленный, сначала на пятку. Меня скрутило в животе в тот самый момент, когда его туфли ступили на порог ванной. Я вдохнула. Пусть будет быстро.

Я почувствовала его присутствие позади. Он не подошёл вплотную. Не заговорил. Просто стоял и дышал, медленно, меньше чем в метре от моей голой задницы. Я даже слышала шорох хорошей шерсти его пальто, когда он перенёс вес с одной ноги на другую.

То, что произошло дальше, было самым интимным, что тело может отдать чужаку. Я потужилась. Сначала было тяжело, с ним, застывшим у меня за спиной как статуя, но я тужилась. Я чувствовала, как анус медленно раскрывается, натянутый, пока наконец не поддаётся. У него вырвался низкий стон — не от отвращения, а от удовольствия, и этот звук у меня за спиной окончательно снял блок. Я тужилась сильнее. Кожа горела от стыда в местах, где, как я не знала, вообще можно чувствовать стыд: на затылке, в подколенных ямках, с внутренней стороны бёдер. Я слышала собственное тяжёлое дыхание. Я слышала, как невольно застонала — низко, развратно, по-шлюшьи, и этот стон отозвался эхом в плитке, заставив меня закрыть глаза. Я также слышала, с унизительной отчётливостью, звуки, которые выходили из моего тела: тихий треск того, как моя собственная задница распахивается настежь, глухой удар о плитку, и в конце, когда я уже думала, что всё закончилось, горячая тонкая струйка мочи, предавшая меня и упавшая на мои босые ноги. Когда всё закончилось, я на мгновение застыла в этой позе, ожидая, с пульсирующей пиздой, будто меня трахали полчаса без остановки.

— Завораживающе, — сказал он у меня за спиной. — У тебя по-прежнему самая лучшая задница во всём этаже. И раскрывается она, как шлюз плотины. Обожаю. Внутри у тебя всё розовое, шлюха. И ты ещё и мокрая, смотри, как у тебя течёт по бедру. Я мог бы трахнуть тебя прямо сейчас, даже не касаясь рукой, ты бы взяла меня после одного толчка.

Он наклонился. Я почувствовала его совсем близко, на уровне поясницы. Он меня не тронул. Только смотрел. Он стоял так больше полуминуты, изучая меня, как изучают экспонат в музее, а я позволила ему смотреть, потому что к тому моменту у меня уже не осталось стыда, которым можно было бы распоряжаться. Потом он выпрямился.

— Вытрись, шлюха. И пока не поворачивайся.

Я подчинилась. Вытерлась дрожащими руками, спустила воду, вымыла пальцы в биде. С места не двинулась. Я не хотела поворачиваться. Я не знала, какая из двух версий меня самой окажется перед ним. Я осторожно выпрямилась, прикрывшись маленьким полотенцем, висевшим на радиаторе. Когда я наконец на него посмотрела, он стоял, засунув руки в карманы пальто, с улыбкой мальчишки, только что стащившего десерт. Под хорошей шерстью брюк у него отчётливо проступала сдерживаемая эрекция — толстая линия, которую я уже знала наизусть. Он мог бы достать её и заставить меня отсосать ему прямо там, на коленях, на мокрой плитке, и я бы раскрыла рот, ничего не требуя взамен. Я поняла это с такой ясностью, что мне стало страшно.

— Теперь ты когда-нибудь захочешь меня трахнуть? — спросила я. Голос вышел твёрже, чем я ожидала.

— Я бы с удовольствием, шлюха. Но на этой неделе я подаю в отставку. Ухожу к конкурентам. Снова за границу.

Я почувствовала, как пол наклонился градусов на тридцать.

— Что?

— Ты слышала. Я месяцами это обговаривал. Хотел красиво попрощаться.

Мне пришлось опереться на раковину. Я увидела себя в зеркале: голая, с полотенцем, прижатым к груди на уровне грудины, и всё ещё с торчащими под тонкой тканью сосками. За мной он — одетый, надушенный, спокойный, с твёрдым членом, зажатым в брюках за триста евро. Идеальная открытка моего унижения.

— Ты пришёл сюда, ко мне домой, зная, что уезжаешь? — спросила я, всё ещё не повышая голос.

— Именно поэтому я и пришёл.

— Убирайся.

Он не настаивал. Забрал ключи с консоли, сказал мне беречь мой кофе — «слишком крепкий, заработаешь гастрит» — и ушёл. Дверь закрылась так же тихо, как и раньше.

***

Я ещё долго сидела на краю ванны. Я почти не думая сунула руку между ног и тут же там же себе отдрочила, со злостью, не закрывая глаз, двумя пальцами размалывая клитор, пока смотрела на себя в зеркале над раковиной. Я кончила сухо, коротко, без славы, больше от ярости, чем от удовольствия, стиснув зубы, чтобы не закричать. Потом вытерлась, дважды приняла душ, три раза почистила зубы. Когда я вышла из ванной, завернувшись в халат, утренний свет уже полностью заливал окно гостиной. Я опоздала на работу впервые за четыре года. Никто этого не заметил.

Самое странное — я не почувствовала себя разрушенной. Я почувствовала нечто трудно называемое, что-то вроде чистой, без сахара, злости, которая приходит, когда понимаешь, как далеко ты зашла ради ничего. Я почувствовала, как ни странно это звучит, свободу. Этот поступок был последней картой, которую он мог разыграть со мной, и я сама положила её ему в руку. После этого у него уже ничего не осталось.

Через три дня он подписал заявление об уходе. Ещё через неделю он пригласил меня сообщением на прощальный бокал со всей командой. Я не пошла. Я ответила ему эмодзи, всего одним — большим пальцем вниз. И заблокировала номер, как только нажала «отправить».

Я рассказываю это сейчас, потому что прошло уже достаточно времени. И рассказываю, прежде всего, потому, что меня часто спрашивают, жалею ли я о том утре, и ответ по-прежнему неясен. Я жалею о той версии себя, которой я была, но не о самом поступке. Разницу поймёт только тот, кто хотя бы раз стоял на корточках с другой стороны.

И, раз уж на то пошло, я жалею ещё и о куда менее глубокой вещи: что не попросила у него ключи от кабинета, прежде чем проводить его до двери. Я бы оставила небольшой душистый сюрприз поверх его ежедневника, прямо на уровне подписи под заявлением об уходе. Удачи тебе, Андрес. Надеюсь, твой новый офис будет пахнуть ровно тем, чего ты заслуживаешь.