Служанки взяли меня себе в рабы

Я ничего не знал. Я не подозревал, что отец лишился прав на особняк, что баронесса Адриана все это продумала и разыграла с той дотошной терпеливостью, с какой годами ждут точного момента. Для меня этот дом по-прежнему оставался тем же давящим и скучным местом, где текли мои дни без особых последствий, а единственным способом самоутверждения было донимать тех двух старых служанок, чье присутствие вызывало у меня отвращение. Я спал, ни о чем не догадываясь, завернувшись в тонкие льняные простыни, совершенно не ведая, что готовится по ту сторону двери.

Я спал на животе, когда почувствовал их. Я не услышал их: в воздухе что-то изменилось, появилась иная плотность, коснувшаяся моих чувств, но не успевшая меня разбудить. Две служанки — Каталина и Эсперанса — разулись еще перед тем, как войти. В черных чулках они ступали по ковру, их тяжелые тела двигались с той скрытностью, которой я не ожидал от женщин их возраста. У них был ключ. Они добыли его неизвестно когда и повернули в замке с металлическим щелчком, которого оказалось недостаточно, чтобы вырвать меня из сна.

Из кармана передника каждая достала длинные резиновые перчатки, до локтя. Это были рабочие перчатки, потемневшие от употребления, с тем буро-жирным налетом, который остается на вещах, годами соприкасавшихся с грязью. Те, что надевают, чтобы мыть полы или выносить ведра. Они начали натягивать их молча. Резина скрипела, растягиваясь, — влажный, натянутый звук разнесся по комнате. Возможно, этот скрип достиг какого-то уголка моего сна. А возможно, и нет. Мое тело не среагировало вовремя.

***

Два тела рухнули на меня с разных сторон прежде, чем я успел как следует открыть глаза. Удар был сокрушительным. Он выбил из меня воздух, прижал лицом к подушке, а руки застряли под тяжестью их тел. Рука в перчатке схватила мои запястья и с чудовищной силой завела их за спину. Металл наручников защелкнулся двумя быстрыми, окончательными щелчками.

Я попытался закричать. Не успел.

Одна из них наклонилась над моей головой. Сквозь растерянность и дезориентацию я увидел, как Каталина приподнимает подол формы и стаскивает трусы поверх чулок, не спеша. Это были старые хлопковые трусы, когда-то белые, а теперь пожелтевшие в промежности, с темным влажным пятном в центре, выдававшим часы, которые они провели, прилипнув к ее пизде. Сначала она поднесла их к моему носу, втирая мне в лицо, заставляя вдыхать. Вонь была густая и кислая: старый пот, смешанный с выделениями, с застарелой мочой, с чем-то звериным, от чего у меня свело желудок. Она рассмеялась, увидев мой позыв к рвоте.

— Хорошо пахнет то, чем ты столько лет пренебрегал, — сказала она мне.

Пальцы в перчатках зажали мне нос, заставляя открыть рот. Когда я это сделал, она затолкала промокшую ткань глубже, вдавив ее двумя пальцами между языком и нёбом, прижала к зубам. Вкус ударил физически: горький, резкий, соленый, с той вязкой плотностью немытой пизды, которая липнет к горлу и не отпускает. Я почувствовал, как подсохшие соки растворяются в слюне, проникая в меня. Прежде чем я успел выплюнуть, несколько оборотов клейкой ленты обхватили мою голову, туго стягивая, запечатывая любой возможный звук.

Мне связали лодыжки грубой веревкой. На шею надели металлический ошейник и пристегнули его к изголовью замком. Меньше чем за три минуты я оказался полностью обездвижен на собственной кровати: запястья в наручниках, лодыжки стянуты, шея закреплена, рот запечатан вкусом Каталининой пизды, залившим каждое мое дыхание. Я не мог сдвинуться ни на сантиметр ни в одну сторону.

Смех начался, как только они закончили закреплять меня.

Это был хриплый, низкий смех, полный удовольствия, которое они даже не пытались скрыть.

— Бедный идиот, — сказала Каталина с наслаждением, слышным в каждом слоге. — Он ничего не заметил. Теперь он заплатит за все, что сделал с нами.

— Он научится нам подчиняться, — добавила Эсперанса с такой спокойной интонацией, что это звучало опаснее любого крика. — Без препирательств и без задержек. И научится сосать все, что мы ему сунем в рот, не жалуясь.

Я вырывался. Тянул наручники до тех пор, пока металл не впивался в кожу, пытался развести лодыжки против веревки, приподнимал голову настолько, насколько позволял ошейник. Это было совершенно бесполезно. Каждое движение лишь напоминало о моем бессилии, а они наблюдали за мной, скрестив руки, и даже не моргали.

***

Из принесенной сумки они достали две деревянные палки, длинные и тонкие, как тростинки. Они согнули их в воздухе одним движением, выдававшим опыт. Каталина вцепилась мне в волосы в перчатке и рванула вверх, заставив поднять лицо настолько, насколько позволял ошейник.

— С этого дня ты делаешь все, что мы скажем, — сказала она. — Что угодно и когда угодно.

Первый удар пришел без предупреждения по голым ягодицам, потому что пижамные штаны мне сорвали одним рывком. Прут пересек мою плоть сухим звуком и болью, выгнувшей мне всю спину. Крик умер в кляпе, превратившись в глухой стон, которого никто не услышал. Вторая палка опустилась мгновение спустя в то же самое место. Боль умножилась.

Они не останавливались.

Удары ложились в ровном, неторопливом ритме, поочередно, как будто они практиковались вместе много лет. Боль начала меняться: она перестала быть острой и стала чем-то более глубоким и постоянным, мукой, накапливавшейся слоями без передышки. Между ударами палки в перчатке Эсперансы скользнули между моих бедер и стиснули мои яйца с такой твердостью, что я взвыл в кляп. Она сжала их медленно, проверяя мой предел, вырывая у меня последние крохи достоинства.

— Смотри-ка, что у нас тут, — сухо усмехнулась она. — Пара яичек, которые впервые в жизни хоть на что-то сгодятся.

Она отпустила их лишь затем, чтобы снова взяться за палку. Я плакал, не в силах остановиться. Слезы смешивались с отвратительным вкусом промокшего пиздой кляпа, и все вместе это превращалось в унижение, опустошавшее меня изнутри сильнее, чем физическая боль.

Их смех не прекращался между ударами. Это была не просто жестокость: они по-настоящему и расчетливо наслаждались, получая удовольствие от того, чего ждали слишком долго и что наконец могли забрать без последствий.

— Ну что, учишься? — спросила Эсперанса между ударами, скользя двумя пальцами в перчатке между моих горящих ягодиц и ощупывая мой зад с такой настойчивостью, что у меня кровь застыла. — Это вот тут теперь тоже принадлежит нам. Все, что у тебя есть, наше. Каждая дырка.

Они продолжали, как мне показалось, час или даже больше. Когда наконец остановились, мое тело было картой боли; отметины на коже горели, как раскаленные угли, и сил на какую-либо попытку у меня уже не оставалось. Они поднялись, выключили свет и ушли, не сняв ни одной из пут. Так они и оставили меня в полной темноте, со вкусом Каталининой пизды в горле и звуком их шагов, удаляющихся по коридору.

Я не спал. Не мог.

***

На рассвете они вернулись. Вошли тем же ключом и развязали меня с холодной, безжалостной сноровкой, не оставлявшей места надежде. На кровать они швырнули форму служанки: черное платье с белым передником, черные чулки, жесткий чепец и туфли на каблуке, которые, казалось, были созданы, чтобы калечить.

— Надень, — приказала Каталина.

Я не ответил. Я надел форму. Черная ткань прилипала к моим искалеченным ягодицам, и каждое прикосновение напоминало о прошлой ночи. Мне не дали нижнего белья. Под платьем я был голый, с открытой задницей и висящим без всякой защиты членом.

— С этого дня ты наш, — сказала Эсперанса, оглядывая меня с ног до головы. — Будешь убирать, мыть, делать все, что тебе прикажут. И делать это с первого раза как надо.

Меня заставили встать на колени на кухонный пол с щеткой и ведром грязной воды. Колени на холодном мраморе. Они обе следили за мной с кухни, сидя за столом, попивая кофе из фарфоровых чашек и переговариваясь между собой, словно меня здесь не было. Когда они находили плохо вымытый угол или пропущенное пятно, палка появлялась без предупреждения. Каждая «поправка» была ударом по уже истерзанной коже, по тем же местам, с той же методичной точностью, что и прошлой ночью.

Я молча плакал, пока мыл пол. На что-то еще места не было.

К середине утра Эсперанса поднялась, подошла сзади и наступила мне на руку каблуком. Шпилька вонзилась между костяшек, и я застонал.

— Брось мыть и иди сюда, — сказала она.

Она села на кухонный стул, раздвинула ноги под черной юбкой и дернула меня за волосы, пока мое лицо не оказалось на уровне ее бедер.

— Вчера ты попробовал пизду Каталины. Справедливо, что сегодня попробуешь мою. Ползи под меня.

Она заставила меня заползти под стол, сунуть голову между ее разведенных ног. Запах пизды Эсперансы был другим: сильнее, затхлее, с той тяжестью зрелой женщины, которая моется не слишком часто. На ней не было трусов. Она обеими руками в перчатках прижала мое лицо к своей промежности.

— Лижи. И если остановишься раньше, чем я скажу, палка будет больнее, чем ночью.

Я высунул язык. Начал вылизывать ее сморщенную пизду, толстые отвислые губы, твердый клитор, выступавший из седых волос. Она заставила меня глубже засунуть язык, глотать ее кислые соки, водить по клитору, пока не заныла челюсть. Каталина подошла посмотреть, держа в руке чашку кофе, и тихо засмеялась.

— Маленький господин неплохо справляется. Смотри, как слюни пускает.

Эсперанса кончила, схватив меня за волосы и прижимая мое лицо к своей пизде так, что я не мог дышать. Я почувствовал сокращения ее бедер вокруг моей головы, теплую вязкую струю, расплывающуюся у меня во рту, медленную дрожь ее живота. Когда она закончила, она оттолкнула меня и швырнула тряпку для мытья.

— Вытри лицо и продолжай мыть пол.

К полудню мне приказали согнуться через спинку стула и упереть руки в сиденье. Я приподнял форму, не дожидаясь повторного приказа. Палка снова начала падать, и на этот раз мне в рот затолкали ту самую влажную тряпку, которой я вытирал пол. Она пахла дешевым мылом и кухонной грязью.

— Так учатся те, кто не умеет уважать, — пробормотала Каталина и между ударами вонзала два пальца в перчатке мне в зад без всякой смазки, силой входя в сухое отверстие, растягивая меня. Резина скребла, кусала. Я выл в кляп, а она двигала пальцами с техникой, выдававшей, что и это для нее не в новинку. — Вот тут ты и научишься раскрываться. Сегодня ночью это тебе понадобится.

Я пообещал подчиняться во всем. Другого выхода у меня не было.

***

Тем же вечером вошла баронесса Адриана.

Это была женщина лет пятидесяти, закутанная в длинное пальто из темного меха, в плотно облегающих черных кожаных перчатках до запястья. Она вошла в комнату, где Каталина и Эсперанса держали меня на коленях, некоторое время смотрела на меня с выражением человека, осматривающего только что приобретенную вещь, и удовлетворенно кивнула.

— Хорошо, — сказала она.

Она достала из сумки документ и развернула его передо мной. Несколько плотных страниц, с тесно набранными абзацами, которых я не читал. Она указала на строку для подписи пальцем в кожаной перчатке.

— Подписывай.

Я подписал.

Баронесса убрала документ, подошла и погладила меня по щеке тыльной стороной перчатки. В этом жесте было что-то снисходительное и почти ласковое, и это унижало сильнее любого удара.

— Вот так мне нравится, — сказала она. — Ты останешься здесь. Будешь делать все, что прикажут эти две дамы, и все, что понадобится мне, когда мне это понадобится. Твоя единственная функция — подписывать бумаги и беспрекословно подчиняться.

Она сделала короткую, выверенную паузу.

— А если тебе когда-нибудь придет в голову хотя бы немного ослушаться...

Оплеуха пришлась раскрытой ладонью, всей поверхностью кожаной перчатки по моей щеке. Сухо. Потом еще одна, с другой стороны, столь же точная. Боль была иной, чем от палок: более мгновенной, более личной, предназначенной унизить, а не наказать.

Обе служанки засмеялись.

— Тебе будут давать розги каждый день, — продолжила баронесса с безупречным спокойствием, — пока на тебе не останется ни сантиметра не отмеченной кожи. Понятно?

— Да, — ответил я.

Пальто распахнулось с выверенной медлительностью. Под ним на ней не было ничего, кроме черного кожаного корсета, туго стягивавшего талию, чулок с подвязками и тех же блестящих кожаных трусиков, едва прикрывавших выбритую пизду. Она вцепилась мне в волосы и придвинула лицо к своей промежности.

— Поцелуй их.

Я поцеловал теплую кожу. Под ней пахло самой баронессой, дорогими духами и чистой пиздой, совсем не так, как у служанок. Она отодвинула трусики в сторону двумя пальцами в перчатке и показала мне клитор.

— И это тоже. С уважением. Как благодарная собака, которой дали поесть.

Я поцеловал ее клитор. Провел по нему языком с той почтительностью, которую она требовала, двигая языком медленными кругами, пока она держала мою голову в перчатках. Баронесса не застонала ни разу. Она просто закрыла глаза, откинула голову назад и использовала меня как предмет для ванной, пока не получила то, что хотела. Потом рывком отстранила меня и снова застегнула пальто с той же медлительностью, с какой только что его распахнула, не добавив ни слова.

Она выставила вперед ногу. Высокие черные сапоги на каблуке, блестящая кожа в лучах вечернего света.

Я склонил голову и облизал подошву, не дожидаясь повторного приказа. Язык скреб по грязной коже, по уличной пыли, по металлическому привкусу ношеных подошв. Баронесса подождала немного, прежде чем резко убрать ногу.

— Этого мало, — сказала она Каталине, даже не взглянув на меня. — Продолжайте наказания. Я хочу, чтобы он точно понял, где он находится и кто здесь распоряжается.

***

Я возразил. Это была последняя ошибка, которую я совершил в тот день.

Эсперанса вытащила веревку из кармана передника прежде, чем я успел закончить фразу. Каталина схватила меня за руки сзади. Меньше чем через минуту я был привязан к стулу, с ногами, пристегнутыми к ножкам, безо всякой возможности пошевелиться.

Я начал умолять вслух.

Эсперанса остановилась, посмотрела на меня с спокойным, веселым выражением и приподняла подол формы. На этот раз она не сняла трусы: она повернулась спиной, стянула их до колен и сунула мне в лицо голую задницу.

— Ему очень нравятся наши штучки, — сказала она Каталине. — Тогда он поцелует мне жопное отверстие, прежде чем мы запечатаем ему рот. Посмотрим, поймет ли он, где его место.

Я почувствовал запах пота и старого дерьма, прилипший к ее жирным ягодицам. Она заставила меня уткнуться носом между мясистых половинок, высунуть язык и провести им по сморщенному, втянутому отверстию. Я сделал это, потому что больше ничего не оставалось, и услышал, как обе засмеялись, когда у меня начались рвотные позывы.

Когда они остались довольны, кляп вернулся на место — на этот раз это были трусы Эсперансы, промокшие сзади. Вкус снова стал еще хуже. И снова палки. На этот раз в еще более медленном, почти церемониальном ритме, пока я не мог ничего, кроме как плакать, привязанный к этому стулу, в форме служанки, с уверенностью, что все это не закончится, пока они сами не решат остановиться.

Когда они остановились, во мне уже не осталось ничего, что могло бы сопротивляться. Ни воли, ни гордости, ни даже сил, чтобы продолжать плакать.

***

Той ночью меня не уложили спать в комнате, где прошла моя жизнь. Меня отвели в подвал: стены с облупившейся краской, сырой холод, пробирающий до костей, и запах заключения, наводящий на мысль о многолетнем запустении. Меня приковали к стене толстыми цепями и замком на лодыжках, с ошейником, закрепленным на ржавом железном кольце, не поддававшемся ни на миллиметр. Я не мог ни сесть как следует, ни вытянуться.

— С этого момента это твое место, — сказала Каталина перед тем, как закрыть дверь. — Здесь ты будешь, когда ты нам наверху не нужен.

Ключ повернулся. Темнота стала полной.

Я слышал, как их шаги удаляются по деревянной лестнице, пока тишина их не поглотила. Потом — только звук моих собственных цепей, когда я шевелился.

Где-то под утро, прикованный к сырой стене, с пульсирующей болью во всем теле, я начал понимать, что все, что произошло, было спланировано задолго до этого. Ключ, наручники, палки, форма, документы баронессы: ничто не было импровизацией. Это был план, тщательно исполненный людьми, которые ждали подходящего момента. Единственным, кто ничего не знал, был я, и именно это незнание, как я тогда понял, было неотъемлемой частью замысла.

***

Наверху, в своих комнатах, обе служанки удалились с тихим удовлетворением людей, завершивших работу, которую слишком долго откладывали. Каталина долго не могла заснуть. Она мысленно перебирала каждое мгновение ночи с вниманием, не ограничивавшимся одним лишь профессионализмом. Она провела в перчатке рукой по бедру под простынями, сунула два пальца в мокрую пизду и медленно кончила, представляя лицо юного господина, лижущего Эсперансе жопное отверстие, открытый рот, вынужденный принимать промокшие трусы. Она сказала себе, что с этой недели будет нечто лучшее, чем розги, чтобы скрашивать долгие зимние ночи.

Эсперанса, напротив, о прошлом не думала. Она открыла ящик тумбочки и достала ремень с креплением, который хранила годами, ожидая подходящего момента и подходящего человека. Она на мгновение подержала его перед зеркалом, подгоняя пряжку к талии. Резиновый фаллос был большим и черным, толстым, как женская кукла, с выраженными венами и широкой тупой головкой, обещавшей немалую работу. Она закрепила его, ощупала накладной член, словно он был ее собственным, и улыбнулась своему отражению.

Она спустилась в подвал той же ночью. Не стала ждать даже дня. Замок поддался, и дверь распахнулась передо мной без предупреждения. В руке у нее была зажженная свеча и пузырек с маслом. Она подошла, не говоря ни слова, освободила мои лодыжки лишь настолько, чтобы раздвинуть мне ноги, и заставила меня согнуться к стене, выставив зад в ее сторону.

— Я двадцать лет смотрела, как ты проходишь мимо, не здороваясь, — сказала она очень тихим голосом, наливая масло на перчатку. — Двадцать лет слышала, как ты говоришь с нами так, будто мы мебель. Сегодня ночью я выебу тебя за каждый из этих лет.

Сначала она вставила пальцы — без церемоний, сразу три, вдавливая масло внутрь меня, силой раскрывая мне жопное отверстие. Я стиснул зубы, кляп все еще был во рту, я глотал вой. Когда она решила, что достаточно, этого не было достаточно: она прижала кончик черного фаллоса к моему отверстию и одним рывком толкнула до самого основания, с такой жестокостью, что у меня вспыхнули огни за веками. Я почувствовал, как что-то внутри меня надламывается, как задница раскрывается до предела, о котором я и не подозревал. Боль была иной, чем все остальное: внутренняя, глубокая, унизительная на новом уровне.

Эсперанса начала трахать меня медленными, длинными толчками, почти полностью вытаскивая фаллос, прежде чем снова вбивать его до основания. С каждым движением ее полные бедра били по моим уже изуродованным палками ягодицам, и боль от рубцов смешивалась с давлением фаллоса внутри. Она вцепилась мне в бедра обеими перчатками и начала ускоряться. Я плакал, прижатый к сырой стене подвала, с запечатанным ртом, с членом, висящим твердым без моего на то желания — тело предавало меня, отвечая на ее движение эрекцией, унижавшей сильнее всего остального.

— Смотри-ка, — рассмеялась она у меня за спиной, протягивая руку, чтобы схватить мой член. — Господину нравится, когда ему ломают жопу. Кто бы мог подумать.

Она дрочила мне, пока продолжала трахать, уверенными, опытными пальцами, не давая мне кончить, сжимая основание всякий раз, когда чувствовала, что я близок. Она держала меня так очень долго, насаженным на свой фаллос, пока ее рука работала по моему члену, чередуя ритм, наслаждаясь моим отчаянием. Резиновый член крушил меня изнутри каждым толчком, а она все тяжелее и тяжелее дышала, бедра зрелой женщины двигались у меня между ног с силой человека, который и сам вот-вот кончит, трущего свой клитор о основание крепления.

Когда она кончила — с длинным, глухим рыком, вбив фаллос до упора и замирая там, сжимая, — она отпустила мой член и наконец позволила мне кончить. Сперма хлынула струями к стене подвала, чудовищный оргазм сотряс меня целиком, пока я оставался насаженным, пока продолжал плакать, пока в тот же миг понимал, что и это они тоже будут использовать против меня, что это вырванное силой наслаждение — еще одна деталь той клетки, которую мне строят.

Эсперанса резко вытащила фаллос. Я почувствовал, как холодный воздух вошел в открытое отверстие, ощущение пустоты и разрыва. Она молча поднялась, вытерла крепление тряпкой и на мгновение остановилась, чтобы посмотреть на меня — прикованного, задыхающегося, с мокрым кляпом и спермой, стекающей по стене.

— С этой ночи я буду спускаться, когда мне вздумается, — сказала она. — Без предупреждения. Без расписания. Каждый раз, когда я вспомню о чем-нибудь, что ты сделал или сказал, я спущусь и заберу с тебя плату. Ты никогда не будешь знать, когда. Это тоже часть наказания.

Она снова поднялась наверх, не сказав больше ни слова, оставив меня прикованным в темноте, со вкусом трусов во рту, с искалеченной задницей и окончательной уверенностью, что с этой ночи мое тело уже не принадлежит мне.

То, что случилось после той первой ночи, заслуживает отдельного рассказа.