Подчинение

Он дрожал с подносом в руках, а юбка ползла по бёдрам, пока они пили и смеялись. В ту ночь он был не гостем, а игрушкой вечеринки.

Каждое утро она входила в здание, зная, что в ее руках — судьба каждого мужчины, переступившего этот порог. И ей это нравилось.

Каждое утро я надеваю кандалы, прежде чем выйти в поле. Меня никто не заставляет: я делаю это, потому что тяжесть цепи на щиколотках — единственное, что заставляет меня чувствовать себя живой.

Никогда не знаю, в какой позе окажусь, когда захожу в его комнату с веревками. Сегодня все было готово для подвеса, а на мне были лишь трусики, которые он собирался разорвать.

Неделями я представляла эти выходные: каждый приказ, каждое наказание, каждую сломанную границу. Я написала всё в сообщении и нажала отправить, не раздумывая дважды.

Я молча разделась, надела ушки и ошейник и скользнула в его кровать до того, как он проснулся. Я была ему слишком многим обязана, чтобы продолжать делать вид, будто просто хочу заботиться о нем.

Я закрыла глаза, подняла задницу и стала ждать его голос. Мне не хотелось ни белья, ни флирта: только встретить его голой и готовой к тому, как он сдержит обещание.

Она неторопливо закинула ногу на ногу, чтобы он заметил черное кружево под платьем. Этой ночью командовать будет не он — хотя пока еще не подозревает об этом.

Много лет я была тайной своего отца. Мне казалось, я знаю правила этой игры, пока в ту ночь его друзья не вошли в спальню.

Я стянул испачканные кофе штаны, уверенный, что это и есть мой звёздный час. Я не учёл, что ровно тогда в дверь войдёт её старшая сестра.

Я познакомилась с ней в приложении для чтения. Чёрные волосы, высокая, пугающе красивая. Я согласилась стать её сабой, потому что не верила, что такая женщина посмотрит на меня дважды.

До видеозвонка оставалось два часа, а моё тело уже дрожало. Я не собиралась прикасаться к себе ни разу; достаточно было, что он писал, что мне делать.

Я стояла на коленях в центре гостиной, пока они по фразе решали, как меня изменить. А я могла лишь желать, чтобы они начали немедленно.

Я увидел её, читающую в последнем вечернем поезде, хрупкую и отрешённую. Она не знала, что это «привет» станет первым приказом из многих.

Я никогда не видела его вживую. Мне хватило моих слов, алтаря из свечей и уверенности в том, что мужчина может встать на колени перед той, кто никогда не ответит ему тем же.

Я дала ему тридцать дней, чтобы доказать, что он на что-то годится. В первую ночь ему не позволили касаться себя: только зажечь свечу, подчиниться и ждать моего наказания.

Она вышла на сцену в красном платье и с невозможным голосом. Она не представляла, что именно её талант станет ловушкой, в которую продюсер посадит её навсегда.

Когда я вошла в дом, там было всего тридцать мужчин в костюмах и бокал, ожидавший меня. Я быстро поняла, за что мне так щедро заплатили.

Она смеялась над ними, обнажённая и торжествующая, уверенная, что использовала их. Она не увидела, как в их взглядах росла ненависть, пока не стало слишком поздно.

Я неделями проходила мимо них, делая вид, что боюсь. В тот вечер я сняла лифчик за кустами и решила позволить этим шестерым делать со мной всё, что захотят.