Табу

Мне было 18. Я бы никогда не подумала, что поездка с бабушкой и матерью закончится так. Буря не прекращалась уже два дня.

Когда мы добрались до порта и она слезла с мотоцикла, её руки всё ещё лежали у меня на талии. Ни один из нас не убрал их сразу.

Шесть лет назад августовской ночью я вошла в комнату моего старшего брата. Я пришла не разговаривать. Я точно знала, что хочу сделать.

Я посмотрела в зеркало и поняла, что что-то изменилось. Он всё ещё спал по ту сторону коридора, а я уже десять минут не могла отвести взгляд от его двери.

Когда я увидела их на крыше, все изменилось. Мой кузен смотрел на меня из темноты и спросил то, чего я не ожидала услышать в ту ночь.

Когда Димитрий велел мне смотреть, как моя мать на коленях ублажает его, во мне что-то сломалось навсегда. Или, может быть, родилось.

Он месяцами слышал от меня «нет». Когда я увидела тот телефон в витрине, то точно знала, что могу попросить взамен.

Когда Диего вошёл в гостиную и увидел мою бабушку в этом красном платье, я понял, что принял правильное решение. Она посмотрела на него так же, как смотрела на меня.

Когда Артур попросил меня повернуться, я поняла, чего он хочет. Самым тревожным было осознать, что и я не могла сказать «нет».

Нам было по 19, когда Лаура решила научить нас целоваться. То, что началось как невинная игра, завело нас гораздо дальше, чем кто-либо мог представить.

Я прекрасно знала, что он делал под тем пледом. И я решила не отстраняться. То, что случилось потом, навсегда изменило наши отношения.

Она вошла в кабинет в старой футболке без белья, жуя оливку и глядя на меня так, будто месяцами ждала, когда первым сломаюсь я.

Мне было семнадцать, и жара не давала уснуть. Я вошла в его комнату за водой и нашла то, что никогда не забуду.

Клаудия пришла домой к сыну, не зная, что мы её ждали. Рабочая форма, усталые глаза. Никто не подготовил её к тому, что будет дальше.

Я вошла в исповедальню со стыдом и вышла, понимая, что чувство моего сына ко мне не так уж отличается от того, что я сама начала к нему чувствовать.

Она не учила меня из любви. Она учила меня, потому что больше никто бы этого не сделал, и потому что в глубине души это было нужно нам обоим.

Мой сын первым рассказал эту историю. Но настоящая правда — в той ночи, когда между нами не осталось запретных слов.

Когда он обнимал меня сзади и я чувствовала его тело у своего, мы оба знали: у этого есть название, которое никто не осмеливался произнести.

Вальерии было двадцать пять, она была женой моего отца и смотрела на меня так, будто не знала, ненавидеть меня или сожрать. Я тоже не знал.

Она показала ему фотографии с нервной улыбкой. Он за три секунды понял, на что смотрит, и ещё за три решил, что не собирается останавливаться.