Тренировка, которая изменила всё между отцом и дочерью

Бассейн в доме стоял в тишине, нарушаемой лишь ритмичным плеском воды. Было пять часов вечера, и солнце падало на двор косо, зажигая поверхность золотыми полосами. Мариана разрезала эти полосы каждым гребком — длинным, точным, с телом человека, который полжизни провёл в воде и уже не думает о том, что делает.

В свои двадцать четыре года она двигалась в воде так, словно родилась в ней. Длинные мышцы спины напрягались и расслаблялись в хореографии, которую может дать только постоянная тренировка. Каштановые волосы, убранные под шапочку, выбились прядью и плыли сзади, как след.

Эстебан наблюдал за ней с края бассейна, сидя на одном из шезлонгов с полотенцем, сложенным на коленях. Он всё ещё был сильным мужчиной, с широкими плечами и большими руками, и вот уже несколько месяцев смотрел на дочь так, что сам не мог назвать это чувство.

Сначала он говорил себе, что это гордость. Она хорошо плавала, она старалась, и у отца есть право смотреть с восхищением на то, что он помог создать. Но восхищение постепенно сворачивало в другое место, в тёмную область, которой он не решался дать имя.

Мариана коснулась бортика и остановилась, тяжело дыша. Она сняла очки и поискала его взглядом.

— Сколько я показала? — спросила она, всё ещё переводя дыхание.

— Я не смотрел на секундомер, — солгал он. — Я смотрел на тебя.

Она улыбнулась, ничего не подозревая, и оттолкнулась, чтобы выбраться из воды. Купальник лип к телу, подчёркивая каждый изгиб, бугорки затвердевших от холода сосков, чётко обозначенную под натянутой лайкрой щель киски. Капли стекали по плечам, по линии спины, по ногам. Эстебан почувствовал, как кровь ударила ему в член — горячий, густой толчок, который уже несколько месяцев возникал у него каждый раз, когда он видел, как она выходит из воды. Он поднялся, расправив полотенце, и протянул его ей, стараясь, чтобы она не увидела его штанов.

— Держи. Замёрзнешь.

Когда она протянула руку, пальцы обоих коснулись друг друга. Это длилось секунду — всего лишь контакт мокрой кожи с сухой, — но Эстебан почувствовал, как по руке словно пробежал ток. Мариана, кажется, ничего не заметила. Она завернулась в полотенце и села на край шезлонга, отжимая воду из волос.

— Сегодня ты очень хорошо работала, — сказал он, и голос вышел хриплее, чем он ожидал. — У тебя безупречная техника.

— Я тренируюсь каждый день, папа. — Она подняла взгляд. — Ты в порядке? У тебя странное лицо.

— Всё в порядке, — ответил он слишком быстро. — Я просто горжусь тобой.

Это была не гордость. Уже давно не просто гордость. Ему хотелось выебать её. Грубо, вот так, прямо в купальнике.

***

Тем вечером, после ужина, Эстебан очень долго не мог уснуть. Он слышал воду душа в комнате Марианы, скрип старых труб, и представлял её намыливающейся, руками, скользящими по грудям, между ног, горячей струёй, льющейся по выбритой киске. Он засунул руку в штаны, сжал твёрдый, налитый член и стал медленно дрочить, прикусывая губу, чтобы не шуметь. Он кончил, думая о ней, о том, как рот его дочери раскрывается, чтобы заглотить его хуй до горла, и когда сперма испачкала ему живот, он возненавидел себя с такой силой, которой не хватило и на пять минут. Утром желание всё ещё было там, нетронутое, ожидающее его у края кровати с снова стоящим колом членом.

В следующие дни тренировки превратились в ритуал, пропитанный чем-то, что ни один из них не называл вслух. Мариана уже начала замечать напряжённость отцовских взглядов. Она не была дурой. Она чувствовала эти глаза, прикованные к заднице, к грудям, к треугольнику ткани, который лип к ней между ног каждый раз, когда она выходила из воды. И вместо того чтобы смущаться, у неё увлажнялась киска так, что ей было стыдно: густая влага смешивалась с хлором и стекала по внутренней стороне бёдер, когда она снимала купальник в раздевалке.

Она спрашивала себя, как бы он её оттрахал. Какой у отца был бы член, толстый ли он, больно ли будет, станет ли он грязно говорить ей на ухо. И она пугалась самого этого вопроса, пока два пальца не уходили под трусики.

***

Это было в четверг вечером, когда двор пустовал, а весь дом был только для них двоих. Мариана закончила свою серию, коснулась бортика и, подняв голову, увидела отца стоящим прямо на краю, ожидающим её. На этот раз полотенца у него не было.

— Выходи, — сказал он тихо.

Она оттолкнулась и оказалась перед ним, мокрая, с грудью, поднимающейся и опускающейся от усилия. Мгновение никто не говорил ни слова. Единственным звуком была вода, стекающая с её тела на тёплую плитку.

— Папа, — начала она и не знала, как продолжить.

Эстебан поднял руку и убрал с её лица влажную прядь волос. Жест был медленным, намеренным и задержался дольше, чем должен задерживаться любой отцовский жест.

— Я не могу перестать думать о тебе, — признался он. — О том, как я хочу тебя взять. Вставить в тебя. Я знаю, что это неправильно. Я знаю всё, что в этом неправильно.

Мариане следовало бы отступить. Вместо этого она осталась стоять, чувствуя, как пульс бьётся у неё в горле и как киска сжимается под купальником.

— Я тоже об этом думаю, — прошептала она почти без голоса. — Я трогаю себя, думая о тебе, папа. Каждую ночь.

Он наклонил голову и поцеловал её. Это не был поцелуй отца. Это был долгий, глубокий поцелуй с языком, вошедшим до самого конца, ищущим её язык, кусавшим нижнюю губу. Рука Эстебана скользнула прямо по мокрой спине и сомкнулась на ягодице, сжимая её поверх купальника, вдавливая пальцы в упругую плоть задницы. Мариана застонала ему в рот и прижалась к нему, а затем почувствовала животом твёрдый бугор его члена, упирающийся сквозь штаны.

— У тебя стоит, — прошептала она, удивляясь собственным словам.

— Из-за тебя. Уже месяцы. Каждый день.

Он стянул с неё лямки купальника прямо там, у бортика бассейна, и освободил её груди в вечерний воздух. Наклонился и взял губами сосок, потянул его зубами, а другой рукой уже полез под ткань и нашёл мокрую киску — не от воды, а от чего-то другого. Он ввёл два пальца, и она сама раскрылась, задыхаясь у его плеча.

— Внутри, — сказал он ей в губы, не вынимая пальцев. — Не здесь. Внутри я в тебя войду целиком.

***

Он почти на руках занёс её в дом, с отчётливо выпирающим под штанами членом, она — с купальником, спущенным до талии, и грудями на виду. Они молча пересекли гостиную, прерывисто дыша, и в коридоре он снова прижал её к стене, чтобы жадно поцеловать в рот и снова сунуть руку между ног. Мариана нащупала молнию на его штанах и расстегнула её, а когда вытащила его член и взяла его в руку, из неё вырвался вздох.

— Боже, папа, какой у тебя большой.

— Всё для тебя.

Спальня была в полумраке, с наполовину опущенными жалюзи и неподвижным вечерним воздухом. Он окончательно сорвал с неё купальник одним рывком, полностью раздевая, и толкнул её на кровать, на спину. Несколько мгновений он просто смотрел на неё, с зажатым в руке стоячим членом, обводя взглядом, будто хотел запомнить каждый сантиметр: круглые груди с розовыми затвердевшими сосками, плоский живот пловчихи, выбритая киска с уже припухшими и блестящими от влаги губами.

— Раздвинься, — попросил он хриплым голосом. — Покажи мне как следует.

Она сглотнула, прикусила губу и медленно раздвинула ноги, открывая ему всё. Эстебан облизнулся.

— Я не очень понимаю, что мне надо делать, — призналась она, дрожа.

— Тебе ничего не надо делать. Оставь это мне.

Он опустился на колени у изножья кровати, схватил её за бёдра и подтянул к краю. Положил по ноге на каждое плечо и без церемоний зарылся лицом между её ног. Первый длинный лизок прошёл от дырочки до клитора, и Мариана вскрикнула, вцепившись в простыни. Он раздвинул пальцами губы её киски и вылизал её изнутри, ища клитор кончиком языка, посасывая его, тянул губами. Он ввёл один палец, потом два, выгибая их к передней стенке, и продолжал сосать клитор, пока проникал в неё рукой.

— Папа, папа, не останавливайся, не останавливайся, — задыхалась она, двигая бёдрами ему в лицо, сжимая пальцами седеющие волосы на его голове.

Он ел её много долгих минут, не давая передышки, пока не почувствовал, как киска начала пульсирующе сжиматься вокруг его пальцев, и она кончила с хриплым криком, закрывая ногами его голову, а всё тело тряслось на матрасе. Эстебан отстранился с мокрым лицом и грязной улыбкой, провёл тыльной стороной ладони по губам.

— У тебя вкусная киска, крошка. Теперь пососи мне ты.

Мариана, всё ещё дрожа, опустилась на колени на ковёр, пока он садился на край кровати. Она взяла его член обеими руками и на секунду замерла, глядя на него: набухший, с фиолетовой головкой и прозрачной каплей на ободке. Она высунула язык и лизнула его, робко, и он зарычал.

— Заглатывай его весь. В рот. Не бойся.

Она раскрыла рот и начала медленно, неуклюже брать его, пока головка не упёрлась в заднюю стенку горла и не вызвала рвотный позыв. Она отстранилась, перевела дыхание и снова опустилась. Эстебан положил руку ей на затылок и направлял её, задавая ритм, трахая её рот сначала медленными, потом всё более быстрыми толчками, наблюдая, как у неё текут слёзы и как слюна стекает по подбородку ей на груди.

— Вот так, дочь, вот так, соси мне до конца, — задыхался он. — Как хорошо ты сосёшь, блядь, как хорошо ты сосёшь.

Когда он почувствовал, что сейчас кончит ей в рот, он оттащил её за волосы. Член вышел с влажным звуком, блестящий от слюны, ещё твёрже, чем прежде.

— Иди. На кровать. На спину.

***

Она подчинилась, легла и раздвинула ноги, а он устроился между ними. Он взял член в руку и провёл головкой по её губам, потёр им клитор, играя, пока Мариана не начала умолять его.

— Вставь его уже, папа, пожалуйста.

— Смотри на меня, — попросил он. — Я хочу, чтобы ты смотрела на меня, когда я войду в тебя.

Она подчинилась. И пока он медленно, сантиметр за сантиметром, проталкивался внутрь, раскрывая ей киску своим членом, она ни на миг не отводила от него глаз. На мгновение возникло ощущение неудобства, будто её растягивают до предела, а потом тело уступило, и она почувствовала, как он входит до конца, пока яйца его отца не ударились о её задницу.

— Чёрт, какая ты узкая, — простонал он, стиснув зубы. — Ты душишь мой хуй.

Он начал двигаться. Сначала медленными, глубокими толчками, почти полностью выходя и снова входя до упора, наблюдая, как блестящий член входит и выходит из киски его дочери. Мариана впилась ногтями ему в спину и обвила его талию ногами, притягивая к себе, требуя телом, чтобы он был быстрее, сильнее.

— Ещё, папа, сильнее, выеби меня сильнее.

Он зарычал и отбросил последнюю крупицу контроля. Схватил её за бёдра и начал ебать по-настоящему, жёсткими толчками, от которых кровать скрипела и которые вырывали у неё стон на каждой долбёжке. Груди Марианы подпрыгивали с каждым ударом, звук сталкивающейся кожи наполнял комнату, и она начала говорить такие грязные вещи, о которых сама не знала, что знает.

— Да, вот так, разорвите мне киску, папа, она твоя, твоя киска, вся твоя.

Он перевернул её. Поставил на четвереньки, с поднятой задницей, и снова вошёл в неё сзади. Одной рукой он схватил её за волосы, оттягивая их назад, а другой отвесил шлепок по ягодице, оставив красный след. Мариана вскрикнула и вжалась в него, подавая зад назад, чтобы принять каждый толчок.

— Вот так я хотел тебя трахать месяцами, — прорычал он ей на ухо, не прекращая долбить. — Каждый раз, когда ты выходила из бассейна с купальником, прилипшим к киске. Каждую ебаную ночь, дочь.

— А я давала тебе на это смотреть, папа, — ответила она сквозь стоны. — Я стягивала купальник, чтобы ты смотрел на меня. Ах, ах, да, вот так, вот так.

Он схватил её за груди сзади, дёргая за соски, и продолжал трахать её, пока не почувствовал, как её киска снова сомкнулась вокруг члена, сжимая, доя его. Мариана кончила с приглушённым криком в подушку, всё тело тряслось, задница вжималась в его таз.

— Я сейчас кончу, — задыхался Эстебан. — Куда тебе её вылить?

— Внутрь, — простонала она. — Внутрь, папа, наполни меня всю.

Он сделал ещё два, три глубоких, диких толчка и кончил с хриплым стоном, вырвавшимся из самой глубины, изливаясь полностью в киску своей дочери. Он чувствовал, как член пульсирует, выпуская струю за струёй, и оставался там, вбитый до самого конца, пока не ослабла последняя судорога. Потом он рухнул ей на спину, вспотевший, с бешено колотящимся сердцем.

Когда он вытащил его, густая нить спермы стекла у Марианы по внутренней стороне бёдер, пачкая простыню. Она медленно повернулась, с ногами всё ещё раздвинутыми, и улыбнулась ему с губами, всё ещё красными от того, как она сосала его.

***

Они так и лежали долгое время, переплетённые, кожа влажная от пота и воды из бассейна, дыхание понемногу успокаивалось. Эстебан целовал её в лоб, в висок, в уголок губ и провёл пальцем по текущей киске, собирая немного собственной спермы и поднося к её рту, чтобы она облизала. Мариана слизнула его палец, не отводя глаз.

— Этого не должно было случиться, — сказал он, но в его голосе не было раскаяния, только тяжесть непоправимого.

— Я знаю, — ответила она, прижавшись к его груди и слушая биение под ухом. — И всё равно я не жалею. Завтра ты снова меня выебешь, папа.

Он прижал её к себе и почувствовал, что член уже снова начинает шевелиться. Снаружи солнце всё ещё опускалось, а бассейн, теперь неподвижный, отражал последний оранжевый отблеск вечера. Оба знали, что перешли черту, которую уже не стереть, черту, которая навсегда изменит то, как они будут смотреть друг на друга за столом, в коридоре, на каждой последующей тренировке.

Но хотя бы в этот вечер ни один из них не захотел думать о том, что будет потом. Только о тепле чужого тела, о запахе секса, наполняющем комнату, о сперме отца, засыхающей между ног дочери, и о секрете, который с этого момента они будут разделять, никогда не произнося его вслух.