Табу

Я взбежал наверх, чтобы отругать ее за шум, но когда распахнул дверь и увидел ее такой, именно я остался без слов и без воли.

Я приехала разбитой после смерти родителей. Вероника пообещала, что в Бразилии я научусь забывать, но я и не думала, как именно меня утешит собственная сестра.

По ту сторону стены стоны матери не давали ему спать. А когда на следующий день она позвала его к себе в комнату, Бруно понял: прежним уже ничего не будет.

Надия много лет жила одна, тренируясь, чтобы не думать. Племянник был единственным, кто видел в ней женщину, и в тот похмельный вечер они оба перестали притворяться.

Я пришел домой, и она бросилась мне на шею при всех. Никто не подозревал, что тот поцелуй в щеку скрывал желание, которое мы копили всю неделю.

«Если откроешь эту коробку, я уже не буду тем мальчиком, о котором ты заботишься», — предупредил я её. Моя старшая сестра выдержала мой взгляд и разорвала красную бумагу.

Из ванной вышла Renata, укутанная лишь в крошечное полотенце, и впервые за месяцы мне снова захотелось взять кисть. То, что случилось потом, не должно было произойти.

Когда дверь кабинета заскрипела у меня за спиной, я понял, что мы не одни — и что женщина, затаившаяся в тени, не собирается уходить.

Её отец наблюдал за ней с края воды, и впервые она задумалась, что скрывается за этим взглядом, который следовал за каждым её гребком.

Я пошла убирать его комнату как любая мать. А вышла, уже зная, что мой собственный сын меня хочет, и что часть меня месяцами ждала именно этого.

У Марисы был обтягивающий наряд и идеальная семья, а в тот вечер невестка превратила ужин в запретный обмен, который никто не забудет.

Когда я увидел, как она спускается из подъезда в шесть утра, с чемоданом больше нее самой, я понял: это лето не будет похоже ни на одно другое.

Я годами прятал женщину, кричавшую под моими руками. Этой ночью вдова и её служанка узнали, кто на самом деле командует в доме.

В течение шести месяцев дом принадлежал только нам, и контракт, который нас связывал, превратился в рутину, из которой никто из нас не хотел вырваться.

Я думал, худшее в поездке — делить номер с родителями в режиме медового месяца. Я не представлял, что в темноте не смогу сдержаться именно я.

Я думал, это будет пятнадцатиминутная разборка. Но не учёл сумку, которую принесла Барбара, и женщину, в которую превратится та разъярённая мать.

Она спустилась вниз, ожидая торт и хор поздравлений. Вместо этого её ждали двенадцать свечей, двое молчащих мужчин и давно подготовленная месть.

В тот день в больнице моя мать взяла меня за руку и шепотом попросила о просьбе, которую я не ожидала услышать из ее уст.

Мы взяли два одноместных номера и без лишних разговоров распределили кровати. К одиннадцати все спали; в нашем номере мама начала задавать вопросы, которые ни одна мать не должна задавать.

Как только лифт закрывается, моя сестра целует меня так, будто всю неделю только этого и ждала. И, по правде говоря, мы оба ждали именно этого.