Табу

Три дня в одном и том же костюме, сломленный в кресле. Теперь я была единственной женщиной в доме и решила, что жизнь продолжается, даже если для этого придётся раздеть его.

Мы бежали уже четыре дня, когда нас настигли. Бабушка разделась среди грязи и ночи, и я понял: это безумие — наш единственный шанс выжить.

В ту ночь, когда она предложила мне доказательство, чтобы я понял, стоит ли оно того, мать сняла халат, и я понял: пути назад между нами уже нет.

Спрятавшись среди деревьев, они услышали стоны, а вернувшись к столу, женщина шепнула сыну идею, на которую он никогда бы не решился.

Мой друг не сводил с неё глаз. Я делал вид, что меня это бесит, но правда в том, что я отлично понимал, что он чувствует, глядя на неё.

Она сидела у меня на диване, с задранной юбкой и мокрой пиздой, и ей нужно было всего лишь сказать одну фразу, чтобы я не ушёл и не оставил её так — ждать мужа.

Это была свадьба моей дочери, но среди толпы я искала его. Баллада, песок под ногами — и вдруг он перестал быть просто моим сыном.

Первым я помню смуглые руки смотрителя и глаза девушки с чёлкой. Последним — то, что увидел среди деревьев перед рассветом.

Ключ всё ещё грел мой карман с прошлой ночи. Я знал, что она уже не спит и ждёт меня, с распахнутым халатом и кофеваркой на огне.

Когда квартира пустела, я открывала ящик моей матери и превращалась в другую. В тот вечер тень в окне изменила всё.

Когда двери заклинило между этажами, я понял, что спасения ждать ещё долго. Но я и не подозревал, что у сестры на это ожидание были свои планы.

Каждый раз, когда он смотрел мне в лицо, я напоминала ему мать. И я научилась использовать это сходство, короткую юбку и слишком близкое прикосновение, чтобы стереть границу между нами.

До «да» оставалось два часа, я хотела украсть у него последний поцелуй жениха и прошла через лес к его домику. Заднее окно показало мне то, что я не забуду никогда.

После невинной ночи в клубе Кармен узнаёт о размере члена своего младшего брата — и это запускает цепь запретных фантазий.

Я думала, что знаю своего сына, пока одна ночная исповедь не заставила меня выбрать между возмущением и чем-то куда более темным.

Он вернулся из клуба с этой кривой улыбкой и историей о моём брате, которую не должен был мне рассказывать. Той ночью я поняла, как далеко он способен меня толкнуть.

Когда она с грохотом распахнула дверь, с потёкшей тушью и смятым платьем, я понял: этой ночью случилось что-то, что изменит всё между нами.

Я заставил её есть в спешке, а теперь она сидела у меня верхом, мокрая, шепча мне на ухо, что не оставит меня в покое до ночи.

Я всю жизнь видел её в каблуках и чулках, но до той ночи на диване даже не представлял, что могут сделать со мной её ноги.

Тридцать два градуса, спящий ребёнок и одна колода карт между ними. Когда она спросила, на что он хочет поставить, он ответил единственным, о чём всю неделю не решался сказать.